Меня разбирало любопытство, и я боялась, как бы нас не прервали; к счастью, мои дядя и тетушка были поглощены игрой и полагали, что мы по-прежнему смотрим на звезды.
— Я сын благородной девицы, воспитанной в Сен-Сире, бедной, красивой, доброй, восхитительной особы. Ах! Когда бы вы знали мою матушку!..
— Она еще жива?
— Она жива и почти так же молода, как я; уверяю вас, когда мы появляемся вместе, ее принимают за мою сестру; она имеет честь состоять в близком родстве с господином графом де Ферриолем, послом его величества в Константинополе.
— А господин… ваш отец?
— Ах! Мой отец? — Ларнаж нахмурился, опустил глаза и некоторое время пребывал в нерешительности. — Отец! Я не хочу его винить, но он жестоко обманул мою бедную матушку, он надругался над ее молодостью и доверием, а затем бросил ее и меня; это ужасно, мадемуазель, мне следовало бы его проклинать, а я не могу; природа дает о себе знать, мое сердце разрывается. Я все еще надеюсь, что отец когда-нибудь…
— … вернется к вашей досточтимой матушке, не так ли?
— Да, вернется, признает свою вину и протянет нам руку; на него-то я и рассчитываю, намереваясь добиться успеха.
— Стало быть, он влиятельный человек?
— Он был таким и всегда будет. Его происхождение, сила его духа… короче говоря, словом, это господин герцог Менский.
— Герцог Менский! — с изумлением повторила я.
— Герцог Менский собственной персоной; теперь вы понимаете мои упования и, возможно, простите меня за дерзость…
— Но стало быть, сударь, — живо воскликнула я, — вы внук Людовика Четырнадцатого!
— Да, мадемуазель, — отвечал Ларнаж, гордо поднимая голову, — и я желаю оказаться достойным такой чести.
Я была ошеломлена этим признанием. Ларнаж показался мне сыном Юпитера, ведь я была вскормлена моими родными и воспитана монахинями в духе непомерного почитания покойного короля, которое граничило с преклонением; это напоминало сон, одну из величественных оперных сцен, когда с неба спускаются полубоги, окутанные туманом. Я решила, что Ларнаж совсем не такой человек, как я, Мари де Шамрон; я полагала, что он оказал мне большую честь и готова была склониться перед ним в поклоне; бедный бастард, привыкший к подчиненному положению и постоянным унижениям, не догадывался, какое впечатление он на меня произвел. Истолковав мое молчание не в свою пользу, он резко повернулся ко мне:
— Ах, мадемуазель, я прекрасно понимаю, что для меня все кончено и вы не удостоите меня больше ни вниманием, ни взглядом.
Я уже зашла довольно далеко в направлении, которое мой кавалер не мог предвидеть. Положение внучатой невестки Людовика XIV казалось мне довольно завидным для бесприданницы, тем более что будущий муж был так хорош собой. Я открыла рот, чтобы его обнадежить, но тут нас позвала мадемуазель де Люин. Мне пришлось ограничиться взглядом; Ларнаж лишь прошептал мне на ухо:
— Мадемуазель, позвольте встретиться с вами завтра.
Славный юноша не знал, что говорил! Разве мы не виделись с ним каждый день, неизменно с глазу на глаз? Влюбленные всегда заговаривались, и, по-моему, в этот рассудочный век они несут еще больший вздор; они постоянно умничают и потому становятся невыносимо скучными; нынешние молодые женщины достойны всяческого уважения за то, что их выслушивают. Я не хотела бы быть на их месте.
Как бы то ни было, возвращаясь к моей первой любви, той любви, которую невозможно забыть, даже если мы перестаем о ней сожалеть, я была как в дурмане: ничего не говорила и не слышала, а только размышляла. Госпожа де Люин то и дело над этим подшучивала, как и герцог. Меня спрашивали, не витаю ли я в облаках. Я отвечала как дурочка, что сама не знаю, что со мной. Ночью я не сомкнула глаз, а на рассвете встала, чтобы прогуляться по парку. Два демона трубили мне в уши: честолюбие и любовь. Я прислушивалась к одному и к другому и уже готова была им поверить, но тут моя счастливая или несчастная звезда послала мне г-на де Люина; он решил поговорить со мной, с удивлением видя, что я так рано вышла из дома; я горела желанием многое узнать и, будучи хитрее дяди, принялась его расспрашивать, надеясь незаметно выпытать все, что меня интересовало.
Я приступила к делу, воспользовавшись очень простым способом. Мои родные чрезвычайно заботились о детях сестры г-на де Люина, графини де Веррю, которых она родила от герцога Савойского и положение которых оспаривалось. Мой дядя, весьма щепетильный в вопросах чести, долго сердился на графиню, но, простив ее, стремился исполнить по отношению к ней свой братский долг и выяснить, какое положение устроило бы ее, а также его племянников.