— Пошарьте в коробке из-под париков, — советовал тот.
Именно туда Панар бросал листки со стихами, написанными им в кабаке, и нередко эти листки были в винных пятнах. Когда его в этом укоряли, он отвечал:
— Это печать гения.
Некоторые из его песенок прелестны. Все они сочинялись экспромтом за столом, а затем автор о них забывал; их собрали после его смерти.
Потеряв своего друга Галле, Панар очень долго грустил и, когда с ним говорили о его скорби, отвечал:
— Ах! Она очень сильная и глубокая! На протяжении тридцати лет я проводил с этим другом все свое время! На прогулках, в театре, в кабачке — мы всегда были вместе! Я потерял Галле, и мне уже ни петь, ни пить вместе с ним. Он умер, теперь я один на свете и не знаю, что со мной будет. Вы знаете, что он умер в Тампле?
И тут бедняга заливался слезами.
— Я ходил на его могилу плакать и стенать. Что за могила! Моего друга положили под водостоком, а ведь он начиная с сознательного возраста не выпил ни одного стакана воды.
Временами добряка Панара приглашали к знатным дамам якобы на ужин, а на самом деле ради удовольствия его послушать. Когда бедная г-жа де Майи, любившая выпить, была в фаворе, она поспорила с королем, что способна пить наравне с Панаром и докажет это, пригласив его на трапезу. Королю не терпелось узнать, как она с этим справится. Поэт удрал бы при одном лишь имени графини, ведь он избегал хороших манер, как воды.
Как-то раз г-жа де Майи изменила свой облик вместе с г-жой де Винтимий, от которой я все это и слышала, и они отправились за Панаром в какой-то кабачок у Менской заставы, где он обычно находился.
Их сопровождал г-н де Ришелье в праздничном наряде рыночного грузчика и Пари-Дюверне, переодетый угольщиком.
Дам же с их мощными прелестями можно было принять за торговок рыбой.
Жители предместья вовсю смеялись над томным герцогом, тонким и хрупким, как щеголь, важно расхаживавшим в своей белой шляпе. Они спрашивали его, сколько мешков он поднимает в один раз, и, поскольку мнимому грузчику не пристало сердиться, он добродушно отвечал:
— Я всего лишь помощник, я еще наберусь умения.
— Малыш, — сказал какой-то из этих славных людей, зажав между пальцами одну из рук герцога, — с такими орудиями можно быть только цирюльником либо дамским парикмахером.
— Что ж, я стану цирюльником.
— По рукам! Если у тебя нет учителя, то я его найду. У меня есть славный брат-брадобрей, который трудится в заведении под вывеской «Коронованный цыпленок», и он ищет подмастерье; это тебе подходит?
— Конечно, подходит! А где этот «Коронованный цыпленок»?
— В двух шагах отсюда, черт возьми! Давай пропустим по рюмке вина, а потом пойдем.
— Дело в том… со мной моя кузина, она пришла сюда по делу… Мы живем не в этом квартале и кое-кого ищем.
— Кого же? Я всех здесь знаю.
— Панара, сочинителя песен Панара.
— Я вас к нему провожу; это мой лучший друг, мы каждый день пьем вместе, он славный малый!
Незнакомец взял его за руку и отвел на другой конец зала. Панар пил там и пел. Житель предместья крикнул ему:
— Панар, тебя спрашивают.
— Кто?
— Эти дамы и эти господа, — напыщенно произнес мужчина, не предполагая, насколько точно он выразился.
— Что им от меня нужно?
— Господин Панар, — сказала г-жа де Майи, подходя ближе, — мы читали ваши песни, мы их пели и нарочно приехали из Версаля, чтобы вас увидеть и отобедать с вами.
— Правда?
— Да, чистая правда.
— Вы не привередливы, милашки, и в этих делах смыслите. Итак, вы хотите, чтобы мы отобедали. Когда и где?
— Сегодня же, и где захотите.
— Прямо здесь. Доверьтесь мне, здешнее вино достойно королевского погреба. Вы платите?
— Само собой разумеется.
— И не будете скрягами, также само собой разумеется; вы не напрасно потратите деньги, будьте покойны.
И вот все пошли за Панаром, который отвел их в помещение, похожее на кабинет и выходившее окнами в живописный сад. В этой комнате стояли колченогие скамейки и источенный червями стол, изрядно залитые местным вином, то есть вином, которое эти достойные люди изготовляли из вишен и множества разного рода добавок. Вонь кругом была невыносимая. Госпожа де Майи держалась стойко, а г-жа де Винтимий вышла в сад: ей было не по себе.
Господин де Ришелье боялся, что ему тоже станет дурно и предложил отобедать на свежем воздухе, на что все единодушно согласились. Добряк Панар был здесь как у себя дома, все его знали; он заказал угощение как постоянный посетитель заведения и вино — как завсегдатай погреба. Провожатый, разумеется, присоединился к пиршеству.