Панар был очень мил; он пил так, что мог посрамить любого вояку, сочинял куплеты, мадригалы и повторял припевы, а все посетители кабачка подпевали ему хором; дамы были в восторге от стоявшего кругом шума и охотно предпочли бы такое пиршество дворцовым ужинам. Я не стала бы принимать участия в подобных забавах: терпеть не могу такого рода удовольствия, мне нравится лишь утонченное остроумие.
Спорщица выиграла пари. Король расплатился с ней учтиво, по-королевски.
Из всех светских людей г-н де Ришелье более всего подходил для такого рода проказ. Вслед за герцогом или, точнее, одновременно с ним такие же выходки стала позволять себе и его досточтимая дочь. О ней гуляло множество слухов, вероятно ложных. Я доподлинно знаю одно: ее любовь к графу де Жизору, сыну маршала де Бель-Иля, самому приятному и самому красивому придворному кавалеру. Эта любовь имела печальный конец: графа убили на войне. Госпожа д’Эгмонт все время его оплакивала, и с тех пор у нее не было ни одного серьезного увлечения.
Я не стану терять время, рассказывая вам подробно о маршале де Ришелье: в наше время любой сборник занятных рассказов изобилует историями о деяниях и подвигах этого человека. На протяжении шестидесяти лет он оставался необходимым повсюду. Я знала герцога, как знали его все, но никогда не любила и не уважала его. Он был умен, честолюбив, коварен и от природы был наделен дерзостью и отвагой. Что касается его сердца, чувств и великодушия, об этом нет нужды говорить — они были недоступны пониманию. Я говорю о г-не де Ришелье в прошедшем времени, однако он еще жив и будет жить долго. Маршал на год старше меня, и я уверена, что он меня переживет. Он только что женился или собирается жениться; я не знаю точно, улажено ли это дело, о котором мне рассказывали.
Человек, о котором я почти ничего не говорила и о котором все же хочу рассказать, — это Фонтенель. Я часто с ним встречалась и любила его, так как он был очень хорошо воспитан. Люди утверждали, что Фонтенелю был свойствен эгоизм, что он ни для кого ничего не делал и сберегал себя тем, что брал у других все, что мог.
Будучи сыном одной из сестер обоих Корнелей, он питал глубочайшее почтение и восхищение к своему дядюшке, великому автору трагедий, и относился к его соперникам с величайшим презрением. И в первую очередь предметом его неприязни был Расин; более того — он его ненавидел.
Фонтенель был щедро наделен умом, причем блестящим умом. Его мудрость отнюдь не походила на мудрость наших любезных записных философов; он редко осуждал людей и хотел видеть их совершенными, при условии что это совершенство обойдется не слишком дорогой для него ценой.
Не принося своим друзьям особой пользы, он в то же время им не вредил, а это уже немало в наше время. Знаменитый случай со спаржей, о котором столько говорили, вполне правдив. Фонтенель объяснял свое поведение тем, что он не поверил, будто болезнь приятеля очень опасна; я не знаю, честное слово, можно ли считать это оправданием.
Как-то раз он обедал дома с одним из своих друзей, таким же чревоугодником, как он, и сказать так не будет преувеличением, ибо Фонтенель был одним из самых утонченных чревоугодников из всех, каких я знала: мы часто обсуждали с ним обеденное меню. Уже появилась ранняя спаржа, ее трудно было достать, и сотрапезникам предстояло угоститься ею на славу. Их вкусы немного не совпадали: Фонтенель любил спаржу под соусом, а его друг любил ее с маслом. Чтобы прийти к согласию, они договорились, что часть спаржи будет приправлена одним способом, а часть — другим.
И вот, в тот миг, когда оба садятся за стол, друг Фонтенеля — заметьте, я знаю его имя, я прекрасно его знаю, оно вертится у меня на языке — словом, друг Фонтенеля краснеет, затем бледнеет, затем желтеет и падает как подкошенный; все начинают суетиться и кричать, зовут на помощь, уверяют, что он уже не придет в себя, что он умер; тем временем Фонтенель устремляется на кухню и говорит кухарке:
— Всю спаржу подать под соусом!
Вот все, что он увидел в событии, которое должно было его потрясти.
Тем не менее у Фонтенеля случались весьма серьезные увлечения, и о них мало кто знает; одно из них было почти романом, в который я оказалась вовлечена через много лет после того, как он закончился. Я познакомилась с дочерью писателя — монахиней из Шайо; она жила в том же монастыре, что и дочь госпожи герцогини Беррийской и г-на де Риона. Девушки нежно любили друг друга и все время были вместе. Дочь Фонтенеля, мадемуазель де С***, была на десять лет старше своей подруги, однако та ее опекала и очень заботилась о ней. Господин герцог Орлеанский обеспечил свою внучку довольно неплохим вступительным взносом, при условии что она будет обычной монахиней и ни во что никогда не будет вмешиваться. Когда я ее видела, это была красивая особа, чрезвычайно гордившаяся своим происхождением, отнюдь не набожная и терзавшаяся от того, что ее держат в заточении. Прежде чем перейти к ней и ее любопытной истории, закончим рассказ о Фонтенеле и его любовной связи, которой никто от него не ожидал.