Таким образом Фонтенель встречался с дамой в течение двух-трех лет, не менее двадцати раз в год, невзирая на опасности и облачаясь во всевозможные одежды. Как-то раз он просидел два дня в той же самой кладовой и его вытащили оттуда полуживым от холода. В другой раз, когда она находилась в беседке, ему удалось лишь поцеловать ей руку, в то время как муж говорил с ней снаружи. В итоге они только сильнее любили друг друга.
Их связь привела к беременности маркизы; это пришлось скрывать; однако все закончилось благополучно благодаря одному услужливому медику; маркиза притворилась больной, и врач уложил ее в постель на четыре-пять месяцев. Над ней все время витала угроза смерти. Если бы муж догадался, что происходит, он несомненно убил бы изменницу: то был дворянин старого закала, из тех, что не шутят, когда дело касается чести, и в таких случаях долго не раздумывают.
Родившуюся девочку поместили в монастырь сразу же после ее рождения; одна из монахинь, подруга матери, взяла на себя заботу о малышке и воспитала ее. Дочь маркизы никогда не покидала эту обитель, и там я с ней и познакомилась. Фонтенель часто навещал девочку и не скрывал, что он ее отец; но ни она, ни кто-либо другой никогда не слышали имени маркизы. Он называл ее не иначе как «эта С***», прибавляя, что у нее другой инициал. Тайна строго сохранялась. Дама эта умерла молодой и так никогда и не видела своей дочери.
Девушку звали сестра Жозефина; она не отличалась красотой, но была столь же умна, как ее отец, и мне редко приходилось встречать более интересную собеседницу. Аббатиса и монахини относились к ней с большим уважением. Она приобрела еще больше влияния благодаря дружбе с молодой принцессой, о которой мы сейчас поговорим, если вам угодно, и которая была особой совершенно другого рода.
XVIII
Госпожа герцогиня Беррийская, как известно, родила дочь от своего состоявшегося на самом деле брака с графом де Рионом. Она очень просила своего досточтимого отца разрешить ей узаконить ребенка, но тот не желал ничего слушать, хотя обычно ни в чем ей не отказывал.
Девочку перевезли из Люксембургского дворца в Мёдон, где был куплен дом для нее, кормилицы и всего одного слуги, которого ей дали; управляла там всем гувернантка г-жа Дюмениль. Девочку окрестили Мари Филиппиной де Рион и заявили об этом во всеуслышание. Никто не мог им это запретить, однако о матери ничего не говорилось.
Герцог де Сен-Симон и другие строгие царедворцы внушили господину регенту, что это позор и что он не должен допустить появления на глазах у всех этой лжепринцессы под именем своего отца, что следует держать ее вдали, в безвестности, чтобы помешать ей заговорить, если только такое возможно. Регент сказал об этом своей дочери; та разгневалась и не желала ничего слышать.
В одно прекрасное утро девочку похитили вместе с кормилицей, и никто не знал, что с ними стало. У госпожи герцогини Беррийской было не такое уж сильное материнское чувство; она долго кричала в присутствии своего отца, но в глубине души не особенно переживала на этот счет и, когда он сказал ей: «Я об этом позаботился, будьте спокойны, ребенок ни в чем не будет нуждаться!», она и в самом деле успокоилась. С г-ном де Рионом дело обстояло иначе. Этот ребенок был залогом его успеха, живым доказательством союза с королевской династией. Девочка была нужна графу. Он принялся донимать принцессу, и она вновь подняла этот вопрос. Госпожа Беррийская не знала, что сделали с Мари Филиппиной, и, когда она вывела отца из терпения, он объявил ей о своем решении.
Малышка находилась в каком-то весьма удаленном монастыре; регент назначил ей содержание, но, если бы герцогиня попыталась забрать дочь оттуда, если бы она начала уделять ей хоть малейшее внимание, он отправил бы девочку еще дальше и не стал бы ей больше помогать.
— То же самое будет со всеми детьми, которых вы произведете на свет, — добавил он. — Примите это к сведению.
Это заявление повлекло за собой сцену, во время которой дочь сказала отцу:
— Я не знаю, почему вы преследуете моих детей; они, вне всякого сомнения, скорее принадлежат к роду Бурбонов, чем аббат де Сен-Фар или шевалье Орлеанский.
То были двое бастардов ее досточтимого отца, причем второй из них был признан его сыном.
Вскоре принцесса умерла. Господин регент, будучи в отчаянии, пожелал обнять свою внучку; он велел привезти ее в Пале-Рояль и отдал на попечение г-жи Шелльской, которая некоторое время держала ее у себя и даже хотела оставить навсегда, в память о своей сестре. Девочку забрали у нее, когда той было пять лет.