Но было уже слишком поздно: Филиппина де Рион знала о своем происхождении и гордость пустила ростки в ее сердце. Затем ее отправили в Шайо и объявили, что она станет монахиней. Господин герцог Орлеанский виделся с ней в день своей смерти, утром; он часто с ней встречался.
Будучи ребенком, она привыкла к послушанию и не смела никому перечить, но, взрослея, начала позволять себе больше смелости. Девушка стала красивой, стала умной, как мать, стала кокетливой и носила монашеское покрывало, словно царский венец.
— Я принадлежу к королевскому роду, — нередко говорила она, — я родственница короля, и ужасно несправедливо держать меня здесь взаперти; с моими кузинами-принцессами так не поступают.
Подобные мысли зрели в этой юной головке. Как я уже говорила, она очень привязалась к дочери Фонтенеля; обе девушки сочиняли романы и придумывали себе приключения, которые не выходили за ограду монастыря.
Однако их фантазиям не всегда было суждено заканчиваться подобным образом.
С Филиппиной обращались отнюдь не строго, особенно после того как она произнесла монашеский обет; девушке позволяли бывать в приемной, куда к ней приходили разные дамы. Я приезжала туда с г-жой де Парабер и таким образом познакомилась с этой особой. С тех пор как Филиппина не могла приносить отцу никакой пользы, он перестал проявлять к ней интерес, однако иногда навещал ее. Молодую монахиню, принимавшую посетителей, освободили от многих обязанностей; она ходила на клирос, лишь когда ей этого хотелось, и могла свободно разгуливать в пределах монастырского сада, обнесенного оградой.
Как-то раз она ради забавы забралась на небольшую лестницу над прачечной и обнаружила, что ее ступени ведут на чердак, незарешеченное окно которого выходило в соседний сад, где ее восхищенному взору предстал великолепный дом. Девушка испытала несказанную радость и с тех пор каждый день, пользуясь своей свободой, стала проводить здесь по нескольку часов и дышать вольным воздухом, проникавшим на чердак сквозь маленькое окно.
В этом доме жил очень красивый молодой дворянин, богатый сирота, воспитанный странным образом. Его отец рано умер, и безутешная мать прожила много лет в этом прибежище, не видя ни единой души. Все считали, что она уже давно умерла: она не писала даже своим ближайшим родственникам, и после ее смерти сын, не получивший никаких знаний, за исключением тех, что он черпал в материнской любви, остался совершенно один; юноша был не в состоянии управлять своим имуществом и не имел представления ни о чем, кроме замкнутого пространства, где он жил.
Молодой человек был робкий и унылый; он стал мизантропом. Он отталкивал от себя тех немногих людей, которые к нему тянулись, и жил как отшельник, ничего не зная и не видя; между тем он был невероятно богат.
Он также читал романы, также думал о любви, счастье и свободе, не находя и даже не изыскивая средств все это обрести.
Филиппина уже давно заметила затворника, прежде чем он посмотрел в ее сторону. Но вот их взоры встретились, и юноша был покорен.
Бедная девушка, смущенная, испуганная и очарованная, убежала.
Всю ночь она думала о красивом молодом человеке, который в свою очередь думал о ней не меньше. На следующий день, едва заслышав звон колокола к заутрене, он уже расхаживал по саду, и, как только Филиппина сумела ускользнуть, она на цыпочках подошла к заветному окну, вытянула шею и увидела соседа, стоявшего на часах.
Это свидание на расстоянии было серьезным поступком для людей, не подозревавших, куда такое их заведет, и прислушивавшихся лишь к голосу своего сердца. И вот молодые люди начали игру, продолжавшуюся очень долго; она заключалась в том, чтобы видеть друг друга, стараясь оставаться незамеченными. Они отваживались посмотреть друг на друга и, едва встретившись взглядом, поспешно отступали.
У Филиппины была отдушина, которой был лишен молодой виконт де ла Салетт: она рассказала о своем открытии сестре Жозефине и взяла ее с собой, чтобы узнать мнение подруги о достоинствах своего избранника. Мнение оказалось вполне благоприятным, но дочь Фонтенеля сочла своим долгом высказать некоторые соображения по поводу опасности этих встреч и необходимости их прекратить.
У Филиппины было достаточно оснований опровергнуть этот строгий выговор. Она заверила подругу, что больше здесь не появится, коль скоро у подруги нашелся повод для возражений, хотя самой ей казалось, что тут явно нет ничего плохого, ибо она стала монахиней против собственной воли и произнесла обет только устами, а ее сердце и душа никогда с этим не смирятся.
Дидро почерпнул из этой истории первоначальный замысел своей «Монахини»; автор многое прибавил и приписал Филиппине непристойные помыслы, которых у нее не было, хотя ей было от кого их перенять.