После своих знаменитых обедов г-жа Жоффрен устраивала ужины в узком кругу, на которых подавали только сухие корки. Однажды кто-то говорил в моем присутствии об этих скудных трапезах и жаловался на злословие их завсегдатаев.
— Увы, сударь! — возразила я. — Куда ж деваться!.. Я не знаю, что бы вы ели в противном случае; единственный выход — подзакусить ближним своим!
Круг людей, посещавших эти ужины, был очень ограниченным. Госпожа Жоффрен принимала там лишь двух из своих мудрецов: Мармонтеля, жившего в ее доме, и Жанти-Бернара, который, как я уже говорила, вовсе не был милым. Там постоянно бывали дамы де Брионн, де Дюрас и д’Эгмонт, а также принц Луи де Роган, ухаживавший попеременно за всеми тремя. Все три дамы были очень красивыми, особенно г-жа д’Эгмонт — невозможно себе представить более привлекательную женщину, чем это прелестное создание.
Поскольку над крестильной купелью новорожденной стоял весь Юг, губернатором которого был ее отец, она получила странное имя Септимания; обычно ее так и называли, потому что это ей нравилось.
Я не бывала на этих ужинах, так как их не устраивали в мое время, и упоминаю о них лишь для того, чтобы поведать об этом странном обстоятельстве: три такие важные дамы ездили тайком к какой-то мещанке только для того, чтобы послушать сладострастное чтение «Нравоучительных рассказов» Мармонтеля и его незрелых трагедий. Они знали, что страшно себя компрометируют и совершают тяжкие грехи, в которых готовы были с наслаждением каяться. Вот что значит запретный плод!
Госпожа Жоффрен вела такую жизнь, пока Бог не призвал ее в свои райские кущи. Я не думаю, что она натворила много зла в этом мире, несмотря на все выходки и дела ее дочери-святоши. Как только г-жа Жоффрен заболела, дочь прогнала всех ее зверей и запретила им впредь появляться на пороге ее дома. Ее мать немного оправилась и снова стала устраивать приемы, но приходили к ней уже совсем другие люди; поскольку новые гости наводили на нее скуку и вызывали сожаление о прежних, она вообще закрыла свой дом под предлогом своего плохого здоровья.
Я уже много лет не видела г-жу Жоффрен и, тем не менее, сожалею о ней.
Мармонтель ударился в философию и проник в дом г-на де Вольтера, которого он навещал даже в Ферне. Поэт перестал приезжать ко мне, когда я выпроводила мадемуазель де Леспинас; поэтому я знала о его жизни лишь по слухам, ходившим о его трагедиях: «Аристомен» и «Клеопатра», а также его книгах: «Велизарий», «Инки» и «Нравоучительные рассказы»; все это длинная вереница посредственных сочинений, что не помешало ему войти в моду, вступить в Академию и заменить там д’Аламбера в должности непременного секретаря.
Во Франции посредственность всегда уверена в своей правоте.
Закончив разговор о г-же Жоффрен и Мармонтеле, перейдем к следующей истории, в которой перед нами предстанет другая клика не менее занятных философов; Вольтера я приберегаю на закуску. Эти люди, столько поучавшие других и без конца разглагольствовавшие об искоренении заблуждений и порочных нравов, были ничуть не лучше нас и не могли переделать самих себя. Все они шли на поводу у своих страстей, и если последствия их прегрешений не были столь губительными, как у королей, которых они ужасно бранят и хотят низвергнуть, то это объясняется тем, что буря в стакане воды не настолько страшна, как буря в океане.
Я не претендую на мудрость, но глубоко убеждена в одной истине: все люди одинаковы во все времена и во всех классах общества; ими, как и животными, движут инстинкты. Образование их смягчает, учит притворяться, но не меняет их сути. Только одно на земле оказывает подлинное влияние на души; это не разум, не политика, не философия, а религия. Для этого надо верить, а верить не всякий может. Вера лежит в основе всего, и наделенные ею люди сильнее любых болтунов и знаменитостей. Я никогда ничему так не завидовала, как способности верить, и, к сожалению, не в моей власти ее обрести.
Поблизости от г-жи Жоффрен, меня и мадемуазель Леспинас находилось другое гнездо этой страшной клики, которую недостаточно опасаются и к которой примыкает знать; власти относятся к ней терпимо, не видя, куда она хочет их завести. Речь идет о г-же д’Эпине, в домах которой, здесь и за городом, разворачивались события, достойные внимания историка, в особенности когда он изучает причины, а не последствия их.
Мыс г-жой д’Эпине скорее были просто знакомы, нежели дружили. Нас окружали разные люди, и единственное, что нас сближало, — это литераторы; во всем остальном она принадлежала к финансовому миру, с представителями которого я встречалась лишь от случая к случаю.