В первый день я ничего не разглядела в толпе почти незнакомых мне людей, никого не выделила и лишь внимала привычным комплиментам, раздававшимся вокруг меня, не придавая им значения. В числе гостей находился аббат де Сент-Круа, римский прелат, камерарий папы, умный, необычайно ловкий и любезный человек. Он жил в Италии и лишь на несколько месяцев приехал в Бургундию, где у него были родственники. Мы случайно оказались рядом; священник вступил со мной в беседу и попытался вызвать меня на разговор. Я сочла, что прелат достоин меня выслушать, и почти незаметно для себя поведала ему о своих мечтах, лишь потому, что он побуждал меня к откровенности. Поощряемая вопросами, я очень далеко зашла в своих признаниях: рассказала о Ларнаже — мне больше не о чем было рассказывать; рассказала о наших надеждах и мнимых страстных чувствах; аббат рассмеялся мне в лицо, пристально на меня посмотрел и, немного помолчав, сказал:
— Я хочу выдать вас замуж!
Кровь бросилась мне в лицо; это случилось на двенадцатый день нашего знакомства, после непрерывного общения с утра до вечера; живи мы даже десять лет в одном городе, мы бы так не сблизились. Это вполне понятно.
Тем не менее стоило ему сказать: «Я хочу выдать вас замуж!» — и я стала пунцовой.
— Вы хотите выдать меня замуж, вы, господин аббат?
— Да, мадемуазель, и если вы благоразумны, то согласитесь взять в мужья того, кого я для вас изберу. Скоро вам исполнится двадцать один год; это прекрасный возраст, но затем начинается крутой спуск с горы; пора остановиться, вы согласны?
— Сударь, возможно, я была с вами слишком откровенной.
— Какая глупость! Неужели вы принимаете меня за придворного священника? Выслушайте мое предложение. Как бы вы отнеслись к дворянину из очень старинного рода, чьи предки фигурируют в бургундских летописях еще со времен правивших здесь герцогов, командиру драгунского полка и маркизу, который делает мне честь, величая меня своим кузеном?
— Последний довод лучше всех остальных. Вы перечислили достоинства жениха; теперь перейдем к недостаткам.
— Вероятно, кузен их не лишен, у кого же их нет, но у него мало изъянов. В довершение всего мой подопечный должен стать главным наместником Орлеане — эта должность передается в его семье по наследству с тысяча шестьсот шестьдесят шестого года.
— Ах, сударь, вы меня ужасно пугаете! Очевидно, предлагаемый вами жених — какой-нибудь урод, и вы не спешите в этом признаться.
— Я вынужден согласиться, что он нс красавец, но у него…
— … у него благородный и достойный вид. Полноте, эти отговорки мне известны.
— Кузен отнюдь не притязает на то, чтобы когда-нибудь занять место во Французской академии.
— Я тоже, уверяю вас.
— Говорят, что он докучлив.
— О! Это уже серьезнее.
— Что у него слабый характер, и им легко управлять.
— Тем хуже! Что бы мы с ним ни делали, о нас все равно будут сплетничать.
— Если не давать людям пищи для разговоров, они берут ее сами; лучше уж с этим спокойно смириться.
— У вас на все готов ответ; но возьмете ли вы на себя вину за мое несчастье, если я предъявлю вам счет?
— Вы не будете несчастны.
— Почему же?
— Вы для этого слишком умны — с таким умом, как ваш, люди берут от жизни только хорошее, оставляя все остальное глупцам.
— А они и не думают к этому прикасаться, сударь. Не клевещите на глупцов: что касается счастья, они понимают в этом больше, чем кто бы то ни было.
— Вы желаете стать моей родственницей?
— Разве это зависит от меня?
— Безусловно. Ваши близкие не будут возражать; ваш досточтимый отец, как говорят, очень сговорчивый человек, а ваши опекуны по материнской линии — кто они?
— Моя бабушка и мой дядя, господин Бутийе де Шавиньи, назначенный архиепископом Санса.
— Я поговорю с ними, но не стану от вас скрывать: вы беспокоите меня сильнее, чем они все вместе!
— В самом деле, меня труднее всего уговорить. Тем не менее я приму решение.
— Скоро?
— Прежде чем уеду из этого дома, обещаю вам, сударь.
— Это слишком долго. Я не могу дать вам больше трех дней; мне пора возвращаться в Рим, и я хочу покончить с этим до отъезда. Я выдам вас замуж.