XXII
Прежде всего пора немного рассказать о Дюкло и Сен-Ламбере. Я хорошо знала обоих и, чтобы описать их, не нуждаюсь ни в чьих воспоминаниях.
Дюкло был, несомненно, умным человеком и, что еще более несомненно, разносторонне образованным, но он был дрянным господином, по выражению Пои-де-Веля. Злой, завистливый, желчный, каверзный и неуживчивый, он всех ссорил и никогда не был никем доволен. Вес это читалось в его глазах, а его уста, казалось, брызгали хулой; он высмеивал то, что шло вразрез с его привычками или интересами, и обливал великих людей грязью, досадуя, что не может с ними сравняться.
Тем не менее он был обласкан двором; вес оказывали Дюкло услуги, что не мешало ему быть врагом тех, от кого он это добро получил. У него было змеиная натура: холодная, подлая и ядовитая; я всегда терпеть не могла этого человека. Он платил мне тем же и вздумал отзываться обо мне в очень странной манере, полагая, что тем самым сильно меня уязвляет. Поскольку я отказывалась его принимать, он не признавал мой салон и голосом, похожим на звук сломанной трещотки, говорил:
— Знаете ли вы н е к у ю госпожу дю Деффан, у которой собираются какие-то дворянчики и бездарные писаки?
Этими дворянчиками были сливки французской знати, а бездарностями — Вольтер, д’Аламбер, Монтескьё и другие.
Не взыщите!
Что касается маркиза де Сен-Ламбера, то он был и по сей день остается военным на ниве словесности и, безусловно, умным и порядочным человеком. Его очень любили дамы, свидетельством чего стали г-жа дю Шатле и г-жа д’Удето, не считая прочих. Маркиз написал поэму «Времена года» и множество длинных и коротких стихов, на которые он не скупился. Он был своим человеком при дворе в Люневиле и особенно хорошо ладил с г-жой дю Шатле, любовником которой ему удалось стать под носом у Вольтера и которая вздумала в сорок четыре года родить от него малютку!
Я никогда не забуду, как наш великий человек сообщил мне эту новость в первый раз, когда я его встретила после смерти Эмилии.
— Ах, сударыня, — сказал он. — Приезжайте разделить со мной горе; я потерял нашу прославленную подругу. Я в отчаянии, я безутешен!
Я прекрасно, лучше чем кто-либо, знала, как Вольтер устал от этой дамы, изводившей его своими капризами. Тем не менее, похоже, его скорбь была искренней, и он горько плакал.
— Вы знаете причину смерти Эмилии, — прибавил он, — вам известно, что этот дикарь, этот зверь вместе со своим чудовищным ребенком убил ее!
— Увы! Да, — отвечала я с серьезным видом, — этот Сен-Ламбер забыл, что муза, что Урания никогда не годилась на роль кормящей матери.
Вольтер посмотрел на меня, не зная, шучу я или это поэтический образ, подсказанный обстоятельствами. Видя участливое выражение моего лица, он поверил в мою искренность.
— Вы верно говорите, да, вы верно говорите, сударыня; а этот дуралей еще считает себя поэтом! Стало быть, он не иначе как парнасский осел.
В этих словах, очевидно, был намек на «Орлеанскую девственницу». В тот момент, когда он вконец впал в гнев и отчаяние, вошел Пон-де-Вель; он прочитал нам один из тех игривых рассказов, к которым у него было пристрастие. Вольтер тут же забыл об осле, о своей подруге, о своих сожалениях и принялся громко хохотать. Таков был этот человек, которого я знала на протяжении шестидесяти лет.
Теперь вернемся к ужину г-жи д’Эпине и к беседе, которую там вели.
После множества всяких разговоров речь зашла о целомудрии и голосе природы.
— Только природа права, — заметил Дюкло.
— Да, если вы ее не испортили; тем не менее она с давних пор трудилась над тем, что называют целомудрием.
— Но не над тем, что именуют этим словом в наши дни, в нашей среде. Существуют дикие народы, у которых женщины ходят голыми, и, тем не менее, они этого не стыдятся.
— Говорите сколько угодно, Дюкло, но я считаю, что в человеке есть ростки целомудрия.
— Я тоже так думаю, — сказал Сен-Ламбер, — и они развились благодаря времени, чистоте нравов, страху перед ревностью и многим другим обстоятельствам.
— А затем и воспитание приложило руку к тем возвышенным добродетелям, что именуются манерами.