Госпожа д’Удето потеряла всякий стыд. Она не могла жить вдали от Сен-Ламбера и обратилась к его командирам с просьбой отослать его к ней. Нетрудно понять, насколько эта связь привлекала к себе внимание и как много о ней сплетничали. Графине не было до этого никакого дела: она продолжала жить по-прежнему и держала при себе любовника, страшно гордившегося страстным чувством, которое он внушал ей; они презрительно относились к клевете и прочим мерзостям неблагодарной твари по имени Руссо.
Что касается г-жи д’Эпине, тяжело болевшей уже много лет, то она вздумала поехать в Женеву и показаться Троншену, составившему себе европейскую известность благодаря Вольтеру Троншен с присущим ему талантом лечил ее, но не добился успеха, ибо ее болезнь была неизлечима. Несчастная едва не испустила дух у него на руках. Господин Гримм отправился за больной и привез ее обратно. Госпожа д’Эпине до сих пор не умерла, хотя по-прежнему продолжает умирать и живет лишь благодаря опиуму. Она совсем не выходит из дома; Гримм поселился у нее, они живут одной семьей. Я не знаю только, умер или жив г-н д’Эпине.
Госпожа д’Эпине никогда не была красавицей, как я уже говорила; ее манерам недостает благородства, это мещанка в полном смысле слова. Она такая же сплетница, как и ее друзья-философы, но держится естественно и любезно, в ней нет ни капли педантизма.
Изредка я встречаю эту особу; она всегда окружена философами, которых я, признаться, избегаю, так как слишком хорошо их узнала.
XXVI
Вчера я читала или, точнее, слушала, как Пон-де-Вель читал несколько глав из этих мемуаров, в том числе ту часть, где я говорю о Фонтенеле. Пон-де-Вель никак не мог поверить в его роман с маркизой, утверждая, что это невозможно, ибо всем известно, что Фонтенель — бессердечный человек и никогда никого не любил. Он приводил мне в доказательство слова самого Фонтенеля, обращенные к Дидро, когда тот заговорил с ним однажды о любви:
— Что до меня, сударь, то я поставил на ней крест еще восемьдесят лет тому назад.
Все это правда, и тем не менее поэтичная связь Фонтенеля с этой дамой столь же правдива. Я признаю, что такое было в его жизни всего один раз, но все же было, и ребенок у них тоже был, ибо ребенок этот жив, теперь это старая монахиня. Услышав эти доводы, Пон-де-Вель вынужден был согласиться со мной.
— Я ни за что бы не поверил, что Фонтенель такой мечтатель, — в качестве извинения прибавил мой друг, — ведь это чистая поэзия и ничего больше; во всем этом не было ни капельки сердечных чувств.
— Эх, мой милый, — ответила я ему, — насколько мне известно, у вас тоже нет сердца и вы на такое даже не притязаете. Но разве это помешало вам в молодости делать глупости из-за всяких пустышек, не стоивших маркизы? В нашей душе всегда найдется уголок, о котором мы умалчиваем, и он лучше всего остального в нас, тем более когда речь идет о любви. Если Фонтенель и тяготел до крайности к злословию, то это не означает, что в нем не было ничего хорошего: взять хотя бы благодарность этого человека по отношению к его дядюшке Корнелю, который его воспитал, — эта капелька добра говорит о многом.
После того как Руссо покинул Эрмитаж, окончательно рассорившись с философской братией, которая была приведена им в сильное смятение, он отправился в Монморанси, где был принят с распростертыми объятиями маршалом де Люксембургом и, в особенности, маршальшей, а также всей французской знатью, приезжавшей в этот восхитительный замок. Жан Жак одержал верх над своими противниками и сокрушил их с высоты своего нового положения. Ни один из его недругов не был вхож в этот блестящий великолепный круг, где царил Руссо и где я очень часто его встречала, смиренного и угодливого. Вам нужно доказательство?
У Жан Жака была черная уродливая собачка, которую он назвал Герцогом из ненависти к богатым вельможам.
Руссо облаивал их издали, подобно тому как эта шавка тявкала на прохожих, не приближаясь к ним. Оказавшись в Монморанси, хозяин дал песику другое имя: из Герцога он стал Турком. Поскольку я наблюдала, как Руссо хвастался прежней насмешливой кличкой собаки, то не удержалась и как-то раз обратила на это внимание других; философ мне не ответил. Он не смел отрицать очевидное, сказанное во всеуслышание, да и вообще соображал на четверть часа позднее, чем другие, а иногда эти четверть часа обращались в вечность.
После выхода в свет «Савойского викария» Руссо был вынужден покинуть свой приют и укрылся в Швейцарии, где, слава Богу, он снова натворил достаточно глупостей и мерзостей, чтобы его оттуда выдворили. Затем Жан Жак отправился в Эльзас и в конце концов вернулся к нам в Париж. Господин принц де Конти принял его в Тампле; этот вельможа не опасался скандалов и хотел во что бы то ни стало прослыть покровителем литераторов. На этом приеме философом, облаченным в причудливый армянский наряд, завладел английский историк г-н Юм и увез Жан Жака в Англию. Руссо не задержался и в этой стране и отбыл оттуда по тем же самым причинам. Стоило видеть, как он разделался с г-ном Юмом за то, что тот неосмотрительно сделал ему добро! Именно тогда г-н Уолпол, возмущенный поступками этого человека, написал Жан Жаку Руссо знаменитое письмо от имени короля Прусского. Письмо это облетело весь свет и привело Жан Жака в бешенство, как и, если верить слухам, короля философов, который призывал их к себе всех одного за другим, по мере того как прежние ему наскучивали. Этот король был странным зверем, своего рода немного Жан Жаком; он никогда ничем не был доволен и отличался непомерной гордыней, вследствие чего ему было столь же трудно угодить. Вольтер проявлял к нему интерес: они не выносили друг друга с обоюдного согласия и манерничали друг перед другом.