Руссо собирал в этой глуши растения и не желал никого видеть, кроме приютивших его хозяев; он привязался к их сыну, десятилетнему мальчику, и часто брал его на прогулки. Однажды утром философ, как обычно, взял ребенка с собой и молча водил его повсюду. Жан Жак пристрастился к прогулкам у г-жи Дюпен, в Шенонсо, где он делал первые шаги во Франции в качестве секретаря. А по поводу г-жи Дюпен, мне вчера передали остроумное высказывание ее невестки, г-жи де Шенонсо, одной из близких подруг Жан Жака (для нее он написал «Эмиля»).
После смерти мужа г-жи де Шенонсо г-жа Дюпен обсуждала с невесткой сумму оставленного той наследства и тряслась над каждым су, как истинная богачка. Госпожа де Шенонсо — это урожденная мадемуазель де Рошшуар. Назвав некую цифру, г-жа Дюпен заявила:
— Этого должно вам хватить, вы же не собираетесь бывать при дворе.
— Сударыня, — возразила невестка, — если есть особы, которым платят за то, чтобы они ездили ко двору, то есть и другие, которым платят за то, чтобы они туда не ездили.
Итак, однажды утром Руссо собирал растения в лесу, как вдруг ему стало плохо; он вернулся домой и, немного поговорив с милейшей Терезой, окончательно слег. Женщина позвала кого-то из замка. Госпожа де Жирарден поспешила на помощь, но философ попросил ее оставить его наедине с женой. И тогда он пожаловался на колики, попросил открыть окно, поглядел на природу, на солнце, сказав по этому поводу несколько фраз, а затем воскликнул:
— Бог! Высшее из существ!
После этого Жан Жак упал в объятия Терезы, и та рухнула, не ожидая, что на нее свалится такая тяжесть. Больного подняли, он пожал жене руку, и с ним все было кончено.
Смерть унесла Руссо в тот же год, что и Вольтера, всего лишь несколько месяцев спустя. Оба противника почти одновременно отправились на Небо держать ответ. У меня не укладывается в голове одно: сентиментальное преклонение г-на и г-жи де Жирарден, а также толпы зевак перед могилой Жан Жака. Руссо похоронили без священника, разумеется, на Тополином острове, который назвали Элизиумом, и ныне это место паломничества.
Я бы еще могла понять, если бы, в крайнем случае, лет примерно через сто кто-либо из страстных приверженцев учения Руссо отправился на поиски его могилы и принес бы к ней более или менее бесхитростные дары, но чтобы мы, его современники, те, кто был с ним знаком и кому известно о гнусном характере этого чудовища, этого клеветника, порочившего женщин, так пресмыкались перед его тенью!..
У этого человека было лишь одно достоинство: чарующий стиль и удивительное мастерство писателя, способное пленять воображение. Его «Элоизу» объявили опаснейшей книгой, наподобие яда, от которой следовало уберечь молодых женщин и в особенности юных девиц. На мой взгляд и по мнению почти всех, кто внимательно прочел этот роман, это один из самых развращающих и в то же время самых скучных плодов воображения.
То, что происходит после грехопадения Юлии и отъезда Сен-Прё, невозможно читать. Это одни лишь высокопарные фразы и голые нравоучения, как на кафедре. Чтобы дочитать до конца, требуется пытливый философский ум. Я заявляю, что девицы, развращенные «Новой Элоизой», вполне могли обойтись и без этой книги, чтобы себя погубить, — они, безусловно, и прежде уже были испорченными; я бы давала читать этот опус, чтобы отвратить людей от романов; лучше было бы послушать проповедь, если бы не все тот же стиль, с которым мало кто дерзнет состязаться и, главное, с которым мало кому удастся сравниться.
Из всех философов я больше всего не выношу Руссо, потому что он, конечно, дурной человек, проповедующий то, чему сам не следует, и, несомненно, проповедующий дурные взгляды, свидетельство чему — его слова некоему отцу, который, полагая, будто таким образом он значительно вырастет в глазах философа, стал хвастаться, что воспитывает своего сына в духе Эмиля.
— Тем хуже для вас, сударь, и для вашего досточтимого сына! — ответил учитель.
Как известно, я, к сожалению, не святоша; хотя мне нередко хочется стать набожной, у меня нет необходимых для этого качеств, но в то же время я терпеть не могу показного безбожия и особенно не люблю всякую неискренность, а философы — неискренние люди. В определенный период своей жизни, не разделяя безоговорочно их теорий, я отличалась так называемым философским поведением и, главное, хотела, чтобы философы были последовательными в собственных поступках. Поэтому Вольтер, исповедовавшийся и причащавшийся в Ферне, казался мне каким-то отклонением, и я не могла не написать ему об этом. Он воспринял мое замечание довольно болезненно, но я никогда не умела скрывать своих мыслей.