Гостя решили развлечь театральной постановкой, и мне довелось снова увидеть «Надутого», этот низкопробный фарс, который нам некогда показывали у г-жи дю Мен. Меня избавили от участия в спектакле из-за моего плохого здоровья, а главным образом из-за того, что у меня значительно ухудшилось зрение. Поэтому меня никто не беспокоил.
Госпожа дю Шатле уступила свою роль мадемуазель Хрюшки малышке дю Шатле, которой было двенадцать лет. Так оно было лучше. Что до остального, то мы провели время или, точнее, вечер, разговаривая и смеясь, а также читая вслух. Незачем говорить, что Вольтер был превосходным рассказчиком, да и аббат де Бретёй тоже был неплохим шутником. Я запомнила одну поистине забавную побасенку, с которой он нас познакомил.
Супруга испанского посла — я уже не помню, кто именно, но, кажется, это была маркиза де Лас Минае, — словом, эта дама только что приехала в Париж; она была очень некрасивой и отнюдь не привлекательной во всех отношениях. Эта особа дружила с г-жой де Бранкас.
Однажды супруга посла вернулась домой и принялась расспрашивать у нескольких гостей, пожаловавших к ней на обед, кто та молодая особа, которую она только что видела в карете, с неким господином, сидевшим на переднем месте. Рассказчица так точно ее описала, что вес узнали в незнакомке герцогиню Моденскую, в ту пору находившуюся в Париже после того, как она покинула своего мужа и свое герцогство.
Испанке также сказали, что кавалер сопровождал эту знатную даму, чтобы она не роняла своего достоинства.
На следующий день супруга посла явилась к г-же де Бранкас и заявила ей в присутствии двух-трех дам, выражение лиц которых вы можете себе представить:
— Сударыня, вы моя подруга; ответьте, пожалуйста, сколько мужчин мне следует поместить себе на переднее место, чтобы не уронить своего достоинства.
Вольтер же рассказывал нам об оплошностях своего камердинера, переписывавшего его стихи.
Вот как этот дурень запомнил портрет Агнес, и вот что он с удовольствием повторял:
Зубов навыкате сияет ровный ряд,
А белые глаза, как угольки, блестят,
Сияя изо рта румяного, такого,
Который тянется от уха до другого.1
Кроме того, слуга вносил поправки в стихи, казавшиеся ему неудачными, да еще какие поправки! Вольтер написал:
Поверьте мне, мой сын, увидев, как я сед:
Печальный опыт мой — плод долгих, трудных…
Автор забыл дописать слово «лет». Глупец поправил его:
Поверьте мне, мой сын, увидев, как я сед:
Печальный опыт мой — плод долгих, трудных бед.
Такое продолжалось постоянно, но Вольтер отличался удивительным терпением и нисколько не сердился.
Господина дю Шатле, г-жу де Шанбонен и ее сына называли в Сире кучерами из-за того, что они обедали в полдень, когда остальные только заканчивали пить кофе. После дневной трапезы муж спал как сурок; к счастью, это никого не волновало. Он постоянно ужинал с нами, не говоря ни слова, разве что затем, чтобы помирить Эмилию с Вольтером, а затем снова шел спать. Этот человек, думавший только о еде, являл собой разительный контрасте возвышенными умами, которые никогда ничего не ели и питались лишь своим чистейшим духом.
Поистине, надо думать, что г-н дю Шатле был полным ничтожеством, коль скоро он мирился с навязанным ему положением в доме.
Мы, естественно, внимали чтению «Орлеанской девственницы», прослушав, по меньшей мере, пять-шесть песен, вместе с аббатом де Бретёем, который безропотно этому покорялся. Я не собираюсь тратить время на литературную оценку сочинения, которое все знают не хуже меня. Вольтер читал поэму всем подряд; ее списки передавались из рук в руки, и автор приходил в ярость из-за того, что о ней говорили. Это было в его духе: обвинять других в собственных ошибках.
Госпожа дю Шатле не всегда была разборчивой в средствах, когда хотела удовлетворить свое любопытство. Так, в Сире не платили за доставку писем, это правда, но нельзя было быть полностью уверенным в том, что их не распечатывали. Бедная г-жа де Граффиньи убедилась в этом на собственном опыте: кто-то вскрыл ее переписку с одним из ее друзей, г-ном Дево, секретарем короля Станислава, находившимся в Люневиле, и обнаружил там шутливые замечания в адрес хозяйки дома, по поводу того, как она важничала; кроме того, там были обнаружены насмешки над слабостями великого человека, после чего г-же де Граффиньи учинили страшный скандал и принялись допрашивать ее отвратительным образом; несчастной пришлось отвечать на крайне несправедливые обвинения; ее назвали шпионкой и наговорили ей множество тому подобных гадостей.