Ее обвиняли в том, что она якобы распространяла списки «Орлеанской девственницы»; это было ложью, и лучшее опровержение заключается в том, что у нее не осталось копии. Эту клевету выдумали, прочитав и превратно истолковав одну из фраз г-на Дево относительно поэмы Вольтера. Госпожа дю Шатле без всякого стеснения устроила г-же де Граффиньи базарную сцену, и дело едва не дошло до рукоприкладства; Эмилия размахивала письмом перед лицом дамы, нисколько не скрывая, что вскрыла его, а ведь это отнюдь не благовидный поступок! Она распалилась не на шутку, и Вольтер бушевал не меньше ее; словом, они делали друг друга несчастными, но Эмилия была куда злее своего любовника. Поэт выходил из себя лишь после того, как ему очень долго досаждали: в таких случаях он никого не щадил.
Это напомнило мне одну сцену, свидетельницей которой я была у г-жи де Люксембург и которую я никогда не забывала.
Госпожа дю Шатле заслуженно славилась своей исключительной бездарностью в поэзии; серьезные люди, как правило, из-за такого не переживают. Но эта особа хотела все знать и объять необъятное. Она написала или, возможно, заказала следующие стихи для дочери маршальши, а затем прочла их ей за ужином:
Воспеть легко вас, милая Мадлон,
Ведь каждый смертный вами вдохновлен.
Апостолов святых не оскорбляя,
Скажу: в те дни, когда встречаю вас,
Вы праздником дарите всякий раз,
И мне не снится ни одна другая.1
Все пришли от этих строк в восторг. Вольтера там не было: он и Эмилия несколько дней были в ссоре. Когда поэт пришел, гости уже сидели за столом; от этого он еще больше помрачнел.
Эмилия показала ему стихи, он прочел их и, возвращая, сказал:
— Они написаны не вами.
Между тем эти стихи не были так уж хороши, чтобы она ни в коем случае не могла их сочинить.
Госпожа дю Шатле рассердилась и сказала Вольтеру какую-то жуткую глупость, на которую он обиделся.
— Вы могли бы, по крайней мере, заказать что-нибудь получше, ибо меня обвинят в том, что я разукрашиваю ваши сочинения, а я не могу взять на себя подобную пошлость.
Любовница тут же дает ему отпор, рассвирепев больше прежнего; и вот снова ссора, угрозы, исступление; она задевает Вольтера за живое, он хватает нож и потрясает им, подобно героям своих трагедий, а затем, обернувшись к ней, кричит:
— Не смотри на меня так своими дикими косыми глазами!..
Мы были там и все слышали, мы присутствовали при этой сцене! Как могут женщина и мужчины подобных достоинств забываться до такой степени!..
Словом, их жизнь была адом; этот земной рай в Сире, о котором писали такие чудеса, был населен бесами и наполнен пытками. Если бы г-жа дю Шатле не умерла, не знаю, чем бы все это закончилось. Вот почему Вольтер, оправившись от первоначального удара, оплакивал ее только на словах. Легко было заметить, что сквозь его слезы проступает радость от того, что он обрел свободу, не потерпев ущерба от разрыва и не оставшись с уязвленным самолюбием из-за Сен-Ламбера, которого он так и не простил, хотя любезничал с ним, называя его своим милейшим Тибуллом. Вольтер был добрым, превосходным человеком, но гордецом: если его задевали, то можно было не сомневаться, что его поразили в самое сердце, и нередко он впадал в оцепенение. Отсюда эти низкие, столь недостойные великого человека выпады против нападавших на него пигмеев.
Во время моего пребывания в Сире я наблюдала, как начиналось знакомство с этим любезным Сен-Ламбером, который находился тогда в Люневиле подле короля Станислава и был большим другом бедной Граффиньи, состоявшей с ним в переписке. Сен-Ламбер хотел приехать в Сире; Вольтер отнюдь не возражал, а прекрасная Эмилия колебалась: она боялась незваных гостей и избегала общества. Пришлось дать ей обещание, что Сен-Ламбер будет сидеть в своей комнате, как мы, и не станет отвлекать ее от трудов. Кавалер, в самом деле, пожаловал, но когда я уже уехала; он слишком поспешил, на свою беду, и с тех пор они с Эмилией больше не расставались.
Госпожа дю Шатле написала в своем саду следующие стихи, но я не вполне ручаюсь за полную достоверность в том, что касается авторства:
В уединении мне незнакома скука,
Когда с возлюбленным средь книг, картин, бесед Покоя и любви усвоена наука.