Вот ныне жребий мой. Его счастливей нет!*
Я бы зареклась от подобного счастливого жребия, после того как насмотрелась на него вблизи.
Комедию тогда так и не сыграли, поскольку г-н де Бретёй спохватился, возможно слишком поздно, что об этом станут сплетничать в свете. Нам показали кукольное представление, в котором Полишинель и его жена одержали блестящую победу; при этом Вольтер радовался как ребенок. Он беспрестанно повторял, смеясь до слез:
— Это превосходная пьеса; жаль, что не я ее написал.
Помещение театра было довольно маленьким и не столь красивым, как остальная часть замка, где жили хозяева. Декорация изображала дворец с колоннами и апельсиновыми деревьями между ними. В глубине зала находилась ложа, отделанная бархатом; перила, на которые опирались зрители, тоже были обшиты бархатом. Все это было не так уж красиво, однако там можно было ставить не только кукольные спектакли; вот тому свидетельство: после отъезда аббата де Бретёя в этом зале играли «Заиру», «Блудного сына» и «Дух противоречия» (я узнала об этом впоследствии, ибо меня там уже не было).
Госпожа де Граффиньи пребывала тогда в глубочайшей печали. Лишившись всех средств после развода с мужем, она пребывала в Сире без денег и не знала, куда деваться. Поэтому ей пришлось терпеть оскорбления и унижения прекрасной Эмилии, которая знала о положении своей гостьи и оттого была лишь еще более жестокой.
В довершение всех бед несчастная женщина получила тогда же, в Сире, послание от своего любовника Демаре, извещавшее, что он к ней охладел, не желает с ней больше жить и она не может впредь на него рассчитывать. Я узнала обо всем этом позже, в Париже, где снова встретилась с этой особой и где она сумела после всех своих страданий обрести некоторую известность на ниве словесности после того, как ею были опубликованы «Перуанские письма». Это примечательное сочинение благодаря изображенной в нем страсти, а также манере письма. Читая его, понимаешь, что автор и любил, и страдал.
У Вольтера — я не устану это повторять — было золотое сердце, а его странности объяснялись лишь особенностями характера и тщеславием. Он много раз доказывал свою безупречную доброту; вот еще одно тому подтверждение.
По приказу короля и за его счет несколько ученых отправились в Лапландию. Один из них, секретарь г-на Клеро, отважился влюбиться в некую лапландку и обещал на ней жениться. Как водится, он забыл сдержать свое слово и очень быстро ретировался, и без того чересчур довольный тем, чего добился. Однако, по-видимому, возле полюса живут настойчивые люди: барышня прибыла в Париж вместе со своей сестрой, чтобы призвать обманщика к ответу. Тем не менее горе-жених держался стойко и упорно отказывался жениться; он так стоял на своем, что сестрам пришлось отступиться.
И тогда нашлись люди, которые попытались собрать для обеих девушек небольшую сумму и в качестве утешения определить их в монастырь. Вольтера же такое не устраивало; он затеял сбор пожертвований, дал деньги сам и заставлял давать их других; с превеликим трудом ему удалось собрать для этих несчастных нечто вроде приданого, что позволило им вернуться домой и выйти замуж; несомненно, это показалось им более существенным утешением, чем монастырь. Когда г-жа дю Шатле начала спорить с Вольтером по этому поводу и превозносить монастырь в ущерб браку, он заявил:
— Хотел бы я на вас посмотреть, если бы вы там оказались.
— Эх, сударь, разве меня столь щедро вознаграждают за узы Гименея, чтобы я их прославляла? Вы забываете о господине дю Шатле.
— Неблагодарная! — воскликнул Вольтер присущим ему многозначительным тоном, и этим все было сказано.
Я находилась в Сире, когда произошла эта история с лапландками и этот спор. Помнится, мы читали тогда «Книдский храм», по поводу чего я сказала:
— Ба! Да это апокалипсис любви.
Господин де Монтескьё узнал об этих словах и сильно на меня рассердился; он был в обиде до тех пор, пока мы не объяснились.
У г-жи дю Шатле был очень красивый голос, но она пела дурно, так как делала это с жеманством и закатывая глаза, что ее не красило. Словом, то была женщина, основательно, но не мило одаренная природой. Она благотворно повлияла на Вольтера в том смысле, что в ее доме и благодаря ей у него появились суждения и манеры, отнюдь не свойственные прочим философам. Он избавился в Сире от мещанских привычек и светских слабостей, но не избавился от слабостей своего характера, скорее даже напротив: они усилились.
Я уезжала из Сире, насмотревшись на сцены этой домашней жизни и не особенно очарованная увиденным. Мне бы не хотелось там жить. Я не понимала, для чего г-жа дю Шатле избрала себе подобную судьбу и так плохо играет свою роль. Если бы я была на ее месте и подобным же образом не скрывала своей связи с Вольтером, я бы оставляла без внимания все эти мелочи и обращалась с ним иначе. Вести себя с любовником как мегера, тем более в данном случае, значит действовать очень неумно. Вы делаете его несчастным и сами становитесь еще более несчастной, чем он. Вероятно, даже своим несчастьем можно дорожить, но от этого оно становится лишь более ощутимым: человек, который любит, чувствует его еще сильнее.