Я относилась к Вольтеру с искренним восхищением и подлинной нежностью. Поэт был легкомысленным во всем, но его дружба была надежной; этот человек не бросил бы меня, будь он на месте д’Аламбера, когда произошла та история с его барышней. Теперь вот д’Аламбер сидит один, как сыч, в своем углу в Лувре, а если бы он остался со мной, то мой дом был бы его домом до самой смерти. Он этого не захотел.
XXIX
Я подхожу ко времени своего знакомства с г-ном Уолполом. Существует одно обстоятельство, о котором я упоминаю вскользь и о котором буду говорить очень мало, хотя оно является для меня главным, — это моя слепота. Я с этим смирилась, но не люблю возвращаться в ту пору, когда еще была зрячей; я избавляю себя от этих болезненных воспоминаний — у меня их и без того хватает. Окидывая взглядом свою жизнь, я вижу в ней множество бед и огорчений, немало ошибок, от которых я не отрекаюсь, и привязанностей, уничтоженных смертью или забвением.
Так произошло с двумя моими подругами.
Госпожа де Фламаран, прекраснейшая из женщин, которых я знала, уже умерла!
Госпожа де Рошфор, которая была не столь безупречной, еще жива; она меня оставила, и мне пришлось с этим смириться; она не просто бросила меня, а предала, и при каких обстоятельствах!
Больше всех из мужчин я любила в первую очередь Ларнажа; он был для меня лишь тем, о чем уже было сказано, и в конце концов я перестала с ним встречаться, хотя он продолжать питать ко мне прежнее чувство и время от времени мне писал. Ларнаж был в высшей степени нелюдимым человеком, даже отчасти не в своем уме, уверяю вас; он слишком серьезно воспринял свое положение внебрачного сына узаконенного принца и беспрестанно спрашивал, почему его не узаконят так же, как отца. Ларнаж так всем надоел своими разговорами, что его прогнали из Со; он докучал г-же де Мен, а для нее это было преступление, равносильное посягательству на жизнь короля. Герцог Менский, пока он был жив, выплачивал бедняге пенсию, и тот умер вскоре после кончины принца. Я получила от него вместе с письмом, заключавшим в себе последнюю волю моего друга, очень красивый перстень, принадлежавший его августейшему отцу, который унаследовал эту вещь от Людовика XIV или г-жи де Ментенон. Кольцо до сих пор у меня, и я постоянно его ношу; я передам его по завещанию г-ну Уолполу.
Я упомянула о Ларнаже, но не он был в первую очередь властителем моих дум, а Формой. Вы помните, как мы с ним познакомились в лесу Виль-д’Авре. Затем я очень долго его не видела, и вот, в одно прекрасное утро, Вольтер привез его ко мне. Формой мне понравился, я часто об этом говорила; он тоже думал обо мне; я была свободной и праздной, я скучала…
С первого же дня Формой принялся за мной ухаживать, и я его отнюдь не отталкивала; повторяю, он мне нравился, а это немало значило.
Не знаю, все ли похожи на меня, но я часто испытываю странные чувства.
Некоторые люди мне нравятся, но я совсем их не люблю; рассудок говорит мне, что не следует их любить, что они того не заслуживают, что они не стоят любви, и все же я ищу с ними встречи; когда эти люди рядом, я довольна; они зачаровывают меня, словно змеи; я даже испытываю по отношению к ним нечто вроде нежности; их ум или умение вести разговор заставляют меня забыть об их характере, и, когда они уходят, я досадую на себя за эту слабость и кляну воспоминание о нашей встрече, не дающее мне покоя до тех пор, пока я не увижу их опять и вновь не попадусь в их сети.
Напротив, есть другие люди, о замечательных качествах которых мне известно, люди безупречные и каждый день доказывающие мне свою преданность; люди, любимые мною, — по крайней мере мне так кажется: я люблю их если не сердцем, то разумом, рассудком. Однако в их голосах, движениях, лицах (я видела это, когда еще не ослепла) и, главное, в их характерах все же присутствует нечто неприятное, что меня отталкивает. Словом, я очень люблю этих людей, когда они далеко от меня; мое чувство к ним — полная противоположность тому, что я испытываю к другим.