Порой я говорю г-же де Шуазёль:
— Вы знаете, что я вам нравлюсь, но не чувствуете этого.
Точно так же я отношусь к этим людям.
Формой куда больше принадлежал к числу первых, нежели вторых. Он обладал скорее обманчивым очарованием, нежели подлинным достоинством. Любовь прекрасно может обходиться без уважения, что бы там ни говорили, и мы очень часто страстно любим то, что презираем. По-читайте-ка «Манон Леско», эту бессмертную книгу, которой не воздали должное в полной мере и о которой так редко говорят.
Итак, я полюбила Формона, который меня тоже очень любил и до, и после своей свадьбы; он уезжал в Руан к жене, проводил с ней некоторое время, а затем возвращался ко мне. Это продолжалось все время, пока мы любили друг друга, или, как говорила кузина Вьяра, пока мы любились. В один прекрасный день мы почувствовали, что наши отношения становятся натянутыми; мы бы поссорились, если бы продолжали доказывать, что обожаем друг друга; будучи умным человеком, Формой предупредил меня об опасности. Мне хотелось сделать то же самое; мы понимали друг друга без слов, и, получив его письмо, я подумала, что отправила бы ему точно такое же послание. После этого он стал моим самым близким дорогим другом и занял в моем доме место председателя Эно, с той лишь разницей, что этого я никогда не любила по-настоящему. Когда-то он просто вызывал у меня интерес, а потом разонравился и наскучил, но я по привычке не прогоняла его, пока он заходил ко мне посидеть у камина.
Пон-де-Вель, давно ухаживавший за мной, воспользовался отставкой Формона и подготовил почву для нашей долгой дружбы, которая недавно угасла вместе с его кончиной. Теперь я совсем одна; кроме г-на Уолпола, с которым я почти совсем не встречаюсь (нас разделяет море), у меня уже никого не осталось.
Формой умер первым, и я оплакивала его всем сердцем;
затем ушел председатель;
затем, наконец, Пон-де-Вель.
Я знаю, что по поводу кончины последнего ходят дурацкие слухи, и хочу рассказать, как все было на самом деле.
Пон-де-Вель был болен, и я трижды в день посылала кого-нибудь справиться о здоровье своего друга, а также сама навещала его столь же часто и почти не отходила от него.
Однажды мне так нездоровилось, что я не могла выйти из дома; Деврё дежурила у постели шевалье. Мыс ней ездили к Пон-де-Велю по очереди, что не мешало д’Аржанталю и его родным тоже ухаживать за больным. Несколькими днями раньше я взяла в дом еще одну горничную, оказавшуюся круглой дурой; не зная, что с ней делать, Деврё поручила ей заботиться о моей старой собаке, умиравшей от старости, — ей исполнилось четырнадцать лет. Однако в тот день, о котором идет речь, было условлено, что эта служанка станет наведываться в дом Пон-де-Веля каждые два часа, справляться у Деврё о его здоровье и сообщать мне об этом.
И вот ко мне приезжает мадемуазель де Соммери и спрашивает, как дела у Пон-де-Веля. Как раз в эту минуту пришло время звать служанку; я звоню этой тупице, и она является.
— Ну, — говорю я ей, — как здоровье больного?
— Не знаю, сударыня, — отвечает она.
— Как это вы не знаете? Ступайте к нему сейчас же и живо возвращайтесь. Боже мой, мадемуазель, — прибавила я, — как тяжело иметь дело с такими дурами! Вот женщина, которой нечего делать и которая все забывает.
Служанка вернулась бегом, вся запыхавшись:
— Сударыня, он чувствует себя очень хорошо.
— А! Тем лучше!
— Ему гораздо лучше, чем вчера.
— Вы его видели?
— Сударыня, он лежал на диване и узнал меня.
— В самом деле?
— Да, сударыня; едва меня увидев, он завилял хвостом.
— Что вы такое говорите, мадемуазель?
— Сударыня, я говорю вам о здоровье Медора.
Горничная решила, что речь идет о собаке! Вместо того чтобы посмеяться над этим, безусловно, нелепым недоразумением, все кругом стали говорить, что служанка не могла поверить, будто я проявляю заботу о друге, ведь я такая эгоистка, и она отозвалась на тайное привычное веление моего сердца. Вот как меня порочат плакальщики мадемуазель Леспинас.
Это еще не все, мне приписали и кое-что другое. Философы беспощадны по отношению к тем, кто их знает и терпеть не может.
В день кончины Пон-де-Веля я будто бы ужинала у г-жи Марше и будто бы отвечала тем, кто говорил мне об этом печальном событии:
— Увы! Он умер сегодня вечером в шесть часов; в противном случае вы бы не встретили меня здесь.
Это столь же бесчувственно, как и ужасно глупо. А ведь признавая, что я такова, никто не станет говорить, что я другая. Если бы я не сожалела о своем давнем друге, то искусно бы притворилась, что оплакиваю его, и не кичилась бы своей черствостью. Чем меньше бы я чувствовала, тем больше бы выставляла свои чувства напоказ. Правда же заключается в следующем.