Я не ужинала у г-жи Марше, подобные слухи распространяет эта лиса Лагарп. В тот вечер меня туда приглашали. Я написала г-же Марше, чтобы извиниться, и, когда она приехала ко мне несколько дней спустя, сказала ей все, что думаю об этом преувеличенном отчаянии, которое улетучивается за один день.
Я говорила, что подлинная скорбь долговечна и мало что меняет в наших привычках, поскольку она стихает благодаря самим этим изменениям; я говорила, что можно было бы встречаться с людьми в день кончины своего друга точно так же, как и месяц спустя, если бы не правила приличия; я говорила, что тот, кто плачет громче всех, забывает об утрате первым, и, будучи уверенной в своей правоте, не отказываюсь от своих слов.
Теперь, помимо г-на Уолпола, любовь к которому я поддерживаю с помощью переписки, я назову кое-кого из своих приятелей и приятельниц, которые приезжают ко мне на ужин каждое воскресенье, не считая других дней, в частности по средам:
маршальша де Люксембург, маршальша де Мирпуа, г-н и г-жа де Караман, г-жа де Валантинуа, г-жа де Форкалькье, г-н и г-жа де Шуазёль, дамы де Буффлер и г-жа де Лавальер; что касается мужчин, они задерживаются у меня ненадолго — вот и весь мой ближний круг. Я встречаюсь со всеми приезжими иностранцами: мне их представляют, даже когда они этого не просят. В этом отношении я стала влиятельной женщиной; мой салон в монастыре святого Иосифа приобрел вес в свете, и общественное мнение прислушивается к тому, что там говорят.
Однако у меня больше нет друзей, увы!
Теперь я хочу вернуться к г-же де Рошфор и рассказать, какую злую шутку она со мной сыграла.
Эта особа знала, подобно всем завсегдатаям моего дома и даже лучше их, о моей связи с Формоном; ей было известно, насколько я дорожу этим человеком и ни за что на свете не соглашусь с ним расстаться, но ей было известно также, что я, как и она, как и все женщины нашего времени, любила веселиться, любила знаки внимания и хотела, чтобы меня окружала многочисленная свита.
В это время в Париже находился один швед, граф Крейц, с которым я часто виделась; г-жа де Рошфор вообразила, что он мне нравится и что я вполне могла бы состоять с ним в тайной связи. С другой стороны, она ревновала ко мне Формона (по крайней мере, я всегда так думала) и попыталась нас разлучить, сообщив моему другу, что я ему изменяю. К счастью, Формой верил только мне; к счастью, у него была благородная душа, и он был возмущен этой двуличностью. Мой друг начал с того, что все рассказал мне.
С тех пор я перестала знаться с г-жой де Рошфор, расставшись с ней без объяснений и оскорблений; она догадалась о причине разрыва и ни о чем меня не спрашивала.
Только что мне снова попался под руку портрет Пон-де-Веля, с поразительной достоверностью написанный г-ном Уолполом.
Он довершит то, что я рассказываю о бедном шевалье; я приказываю Вьяру переписать этот портрет, и мы больше не будем возвращаться к Пон-де-Велю.
«Господин де Пон-де-Вель является автором “Наказанного фата” и “Угодника”, а также “Графа де Комменжа” (ошибочно приписанного г-же де Гансен, которой он передал это сочинение), “Осады Кале” и “Превратностей любви”. И все же не думайте, что это какой-то очень милый старичок; Пон-де-Вель может быть таким, но редко таким бывает. Он обладает другим, очень забавным даром совершенно иного рода: талантом пародировать. В этом искусстве ему нет равных; он сочиняет слова на танцевальные мотивы; так, он подобрал один из таких танцевальных мотивов к сказке “Дафнис и Хлоя ”, сделав ее в десять раз непристойнее оригинала, но автор так стар и так превосходно исполняет свои пародии, что его согласны слушать в самом избранном обществе. Лучше всего ему удаются характерные танцы (к которым он подобрал слова, передающие любые оттенки любви). При этом Пон-де-Вель совершенно лишен способности поддерживать беседу; он говорит лишь изредка и не иначе как о серьезных вещах, да и то очень скупо. Это странный и мрачный человеку преисполненный восхищения к собственной стране как к единственной, где его могут оценить по достоинству. У него холодный, отталкивающий вид и взгляд, но, когда его просят декламировать и хвалят его сочинения, его глаза тотчас же начинают сверкать, и черты лица проясняются».
Все это чистейшая правда; на мой взгляд, невероятно, что можно с такой легкостью и таким изяществом писать на чужом языке. Мы, французы, на такое неспособны; мы так привыкли видеть наш язык распространенным повсюду, что никакой другой нам не нужен. Я как-то раз сказала, что французский язык придумали в Вавилонской башне, чтобы привести народы к согласию, когда они перестали понимать друг друга. С тех пор он продолжает жить, и нет на свете такого места, где бы его не понимали.