В ту пору я не подозревала, что г-н де Люксембург питает столь сильное чувство к женщине, на которой ему было суждено впоследствии жениться и которая властвовала над ним всю жизнь. Поистине, влюбленный был не в себе, и, когда нам вернули герцогиню, он упал в карете к ее ногам, заливаясь слезами.
Что касается г-жи де Буффлер, то она, смеясь и плача, бросилась мне на шею.
— Я жаждала приключений, — сказала она, — и мое желание исполнилось.
Затем она рассказала нам о том, что произошло, и о причине случившегося.
Герцогиня страшно боялась грабителей, это была своего рода мания, с которой она не могла совладать; увидев, что кто-то ломится в окно, дама сразу же решила спасаться бегством, и дверь, находившаяся за ее спиной, показалась ей наилучшей возможностью обрести путь к отступлению; к тому же она была убеждена, что мы все последуем ее примеру, чтобы не ввязываться в драку с кем бы то ни было: то ли с ночным дозором, то ли с разбойниками.
Испуганная женщина наметила определенный план: ускользнуть, добежать до кареты, стоявшей на улице Сен-Мартен, забраться внутрь и дожидаться нас. Не успев спуститься ощупью и до середины крутой лестницы, она услышала внизу шум: кто-то выламывал дверь столь же легко, как окно (в этой лачуге все еле держалось). Герцогиня оказалась между двух огней! Она попыталась подняться вверх, но упала; за ее спиной показался человек с фонарем; она растерялась и закричала, что в сочетании с ее платьем гризетки не оставило у бравых солдат сомнений в личности этой особы. Бедняжке заткнули рот, чтобы она замолчала; какой-то верзила схватил ее в охапку, словно перышко, и побежал.
— Черт побери! — воскликнул он. — Эта девка корчит из себя знатную даму; все караульное помещение может пропахнуть ее духами.
Герцогиню посадили в нашу карету и крикнули кучеру:
— Трогай! Именем короля! К мадлонеткам!
Вообразите смятение бедной герцогини. Солдаты вынули у нее изо рта кляп; она была в таком отчаянии, что назвала свое имя и стала обещать им золотые горы, если они изволят отвезти ее домой; стражники на это не согласились, так как не поверили ей. Напротив, они смеялись над пленницей и по-всякому ее обзывали.
— И все же они не обращались со мной непочтительно, — с героическим видом добавляла г-жа де Буффлер, — и, не окажись я у мадлонеток, мне бы не пришлось на них жаловаться. К тому же я считаю, что и там можно неплохо устроиться.
XXXII
Я не хочу ввязываться в споры и вдаваться в подробности истории графа де Лалли, упоминание о котором нахожу в своих записных книжках за 66-й год. В этом деле были свои причины и следствия, о которых я дала себе слово не говорить, так как они затрагивают общественные интересы и правительство. Однако я не могу умолчать о гибели этого человека, о слухах, ходивших в свете по этому поводу, и о том, какое впечатление эта история произвела на всех.
Граф де Лалли был приговорен к смерти (справедливо или несправедливо — этого я не касаюсь), невзирая на пересмотр дела по требованию его досточтимого сына, который добился впоследствии восстановления чести отца. То был человек с неприятным характером; у него было мало друзей. Перед казнью узник совершил несколько попыток самоубийства: вначале нанес себе в двух пальцах от сердца удар ножкой циркуля, спрятанного в его одежде, а затем попробовал проглотить маленькую железную зубочистку; в конце концов, из опасения, что он проглотит собственный язык, ему заткнули рот кляпом. Приговор должны были привести в исполнение ночью, но из-за этих его попыток самоубийства было решено ускорить казнь, вследствие чего черная карета, в которой предстояло везти смертника к эшафоту, не была готова, и его посадили в двухколесную телегу. Граф вел себя как одержимый. Исповедник не стал вынимать у него изо рта кляп ради собственного спокойствия, из опасения, что осужденный может его укусить.
Сначала палач промахнулся и дважды приступал к делу. Зрители в толпе так радовались мучениям смертника, что хлопали в ладоши; они боялись, как бы его не помиловали. Всем известно, что графа де Лалли обвинили в лихоимстве в бытность его в Индии и в притеснениях подданных короля, находившихся в его подчинении. Я не могу больше ничего сказать об осужденном; мы с ним не были знакомы, но хорошо осведомленные люди, облеченные соответствующими полномочиями, уверяли меня, что он и в самом деле был виновен. Бог вынес этому человеку приговор, и люди тоже: старухе не пристало это оспаривать. Он обладал огромным мужеством и удостоверенной, неоспоримой доблестью. Графа превосходно защищал Пондишери, но он был надменный, скупой и коварный.