В то время Клерон была в большой моде, и ее приглашали во все дома. Актриса играла у г-жи де Вильруа и однажды показывала нам «Баязета»; я сочла ее игру бездарной: по моему мнению, своим исполнением она испортила пьесу.
Раз уж зашла речь об этой особе, поговорим о ней: тут найдется что сказать.
Я часто приглашала к себе Клерон для декламации, особенно, когда г-н Уолпол приезжал в Париж; ему нравится ее дарование, и он завидует, что у нас есть такая актриса. Сейчас Клерон живет за городом в уединении и ее нигде не видно; говорят, она слегка не в своем уме, но это меня не удивляет: по-моему, она всегда была сумасшедшей.
Актриса соблазнила маркграфа Ансбахского и обосновалась в его доме, где заправляла всем до тех пор, пока одна англичанка, леди Кревен, такая же сумасбродка, как она, не вытеснила ее из сердца любовника. Этот совершенно никчемный и крайне слабохарактерный человек приходится племянником великому Фридриху. Вольтер сравнивал маркграфа с желтокожим индусом, толстым и покладистым. Мадемуазель де Клерон ушла со сцены, чтобы исполнять у этого жалкого государя обязанности премьер-министра; она так старалась, что он едва не умер от горя. Вчера меня уверяли, что англичанка еще лучше справится с этой ролью, окончательно доконает беднягу и займет его место.
У Клерон был один поклонник, который покончил из-за нее с собой и стал призраком! Каждый вечер, ровно в одиннадцать, где бы она ни находилась, раздавался крик, выстрел из пистолета, либо звучали рукоплескания или же музыка. Это продолжалось примерно два с половиной года. Актриса в свое время отказалась прийти к этому человеку, и в одиннадцать часов вечера он наложил на себя руки. Самоубийца предупредил друзей, что из-за проявленной Клерон жестокости он будет преследовать ее после своей смерти так же, как преследовал ее при жизни.
Как видите, он сдержал свое слово. Об этом знал весь Париж; полиция сбилась с ног, разыскивая ловкого мошенника, выдававшего себя за призрака, но это ей не удалось: бездельника так и не нашли, и недалекие люди все еще продолжают говорить об этом злом духе, изводившем великую трагедийную актрису. Я слышала, как это рассказывали самой Клерон.
Пон-де-Вель утверждал с присущим ему тягучим выговором, будто этот человек являлся смеха ради, дабы все удостоверились, что хотя бы раз в жизни Клерон обошлась с кем-то жестоко. В самом деле, она говорила о самоубийце, принимая вид недотроги, отчего можно было умереть со смеху. Должно быть, этому растяпе пришлось очень сильно постараться, раз он так и не добился своего.
С чего бы мадемуазель Клерон быть такой добродетельной, в то время как стольким женщинам этого недостает?
Вернемся, однако, к госпоже де Стенвиль, которой, возможно, поневоле пришлось стать добродетельной.
Досточтимый муж графини был в бешенстве и на все лады возвещал о грозившей ей судьбе. Он не придумал ничего лучше как увезти жену накануне бала, о котором все только и говорили, и таким образом оставил ее место пустым, отчего должно было пойти еще больше сплетен.
Госпожа де Стенвиль ужинала у г-жи де Валантинуа; я тоже была там. То был просто водопад слез! Рядом со мной сидела герцогиня де Шуазёль, ее невестка; я поняла по голосу бедной графини, что она плачет.
— Бабушка, — сказала я ее невестке, — разве вы не можете утешить свою родственницу?
— Увы, нет; муж все время грозится ее проучить. Господин де Шуазёль просит брата успокоиться, но тот говорит, что справедливость должна восторжествовать, и вот-вот устроит какой-то скандал. Король предупредил нас, что у него выпрашивают указ о заточении без суда и следствия.
Господин де Лозен находился там же со своей супругой, поэтому г-н де Стенвиль был похож на настоящего дьявола: он устрашающе поводил глазами, вертелся вокруг герцога и его жены и следил за каждым их движением, даже за тем, куда они смотрят; наконец, терпение графа лопнуло и он показал жестом, что хочет уехать; спорить было бесполезно.
На следующий день мы узнали, что, вернувшись домой, г-н де Стенвиль устроил жене жуткую сцену, после чего она бросилась в комнату своих дочерей и стала кричать, цепляясь за их кровати:
— Не отбирайте у меня детей, сударь! Я не виновата.
— Напротив, вы их больше не увидите; я не желаю, чтобы вы подавали им пример и они стали такими же мерзавками, как вы. Попрощайтесь с ними, ибо вы сейчас поедете со мной в монастырь, куда будете заточены до конца своих дней; вы явитесь туда с такими прекрасными рекомендациями, что на вас наложат епитимью, и любовники до вас не доберутся.