— Жак, отнеси это письмо господину де Шуазёлю, и пусть он тотчас же передаст его епископу Орлеанскому.
Жак исполнил приказ; г-н де Шуазёль был тогда у г-на де Пантьевра, и слуга отправился туда. Господина де Шуазёля известили о приходе гонца, он получил письмо короля и, увидев поблизости Каде, старшего лакея г-жи де Шуазёль, велел ему непременно разыскать епископа и немедленно вернуться, чтобы доложить, где он его нашел.
Каде стал искать епископа повсюду. По истечении полутора часов слуга вернулся и поклялся, что его высокопреосвященства нигде нет; он так колотил в дверь епископа, что чуть не выбил ее, но никто не отозвался, и ему пришлось уйти ни с чем.
Господин де Шуазёль принял решение самому преодолеть лестницу в сто восемнадцать ступеней и снова постучать в дверь прелата; герцог стучал с такой силой, что слуги побежали ему открывать в одних рубашках.
Господин де Шуазёль просит повидать епископа по поручению короля. Его высокопреосвященство лег спать в десять часов; он просыпается и кричит:
— Кто там?
— Это я, у меня письмо от короля.
— Письмо от короля!.. Господи! Который час?
— Два часа ночи.
— Я не могу читать без очков.
— Где же они?
— Ах! В моих штанах…
Министр отправляется на поиски штанов и очков и приносит все это епископу.
— Что может быть в этом письме? Может быть, умер архиепископ Парижский? В чем дело?
И тот, и другой не на шутку обеспокоены; епископ берет письмо и читает его.
— Не угодно ли, чтобы я избавил вас от этого труда? — спросил его г-н де Шуазёль.
Епископ решил, что благоразумнее будет прочесть это письмо самому, но это ему не удалось, и он вернул бумагу министру; тот прочел вслух:
«Господин епископ Орлеанский, мои дочери захотели айвового варении, причем в очень маленьких баночках: пришлите его. Если у Вас нет варенья, то я прошу…»
Далее шло изображение портшеза, причем рисунок был превосходным; затем, ниже, король продолжал:
«… немедленно послать за ним в Ваш епископальный город и отыскать его там; но только пусть оно будет в очень маленьких баночках. За сим, господин епископ Орлеанский, да хранит Вас Бог!
Подпись: Людовик».
Еще ниже стояла приписка:
«Портшез ничего не значит; он был нарисован моими дочерьми на листке, который подвернулся мне под руку».
Изумленные мужчины переглянулись, а затем г-н де Шуазёль рассмеялся. Епископ же не был в восторге от того, что его разбудили из-за подобного пустяка.
Тотчас же отправили гонца; айвовое варенье прибыло на следующий же день, но дочери короля уже и думать о нем забыли.
Король сам со смехом рассказывал эту историю, и вскоре она облетела весь свет; Бог весть, чего только об этом не говорили! Философы пришли от этого в ярость и ухали, как совы; я вспомнила, что девица Леспинас и ее кружок изливали свою желчь две недели подряд.
Теперь пора вернуться к Франклину и Лафайету, проповедникам и последователям новых учений. Господин Франклин всегда выглядел так, будто он собирался позировать художнику. Он носил бархатный темно-красный сюртук с золотистым отливом и белые чулки, надевал очки, ходил с распущенными ненапудренными волосами и держал под мышкой белую шляпу; то был его придворный и парадный наряд. Вероятно, белая шляпа являлась символом свободы. Этот человек без конца разглагольствовал, и я бы дорого заплатила за возможность присутствовать при его встрече с Вольтером, когда Франклин попросил почтенного старца благословить его сына, а этот насмешник встал, простер руки над головой малыша и произнес достопамятные слова. Я уверена, что Вольтер хохотал про себя и потешался над обоими.
Что касается маркиза де Лафайета, то в его случае все обстоит иначе, и я не могу понять причины его безрассудных поступков. Как говорил д’Аржанталь, какого черта ему было делать в Америке? Генерал снискал там бесспорную славу; по крайней мере, он старался ради высокой цели, но все это может лишь внести новую смуту в наше и без того неспокойное королевство. Когда Лафайет, увы, вернулся во Францию — это было не более двух месяцев назад, — он оказался в Версале, в доме у принца де Пуа, дававшего бал, но на бале не появился и отправился спать. Прежде всего ему не позволили встретиться с королем, а заодно запретили принимать кого бы то ни было, кроме своих родственников. Впрочем, из них состояло почти все светское общество. Лафайет отправился ужинать к и дол у, где я слышала, как он вещал о своих блестящих победах. И все же это скромный человек. Его считают мужественным, но в остальном весьма заурядным, и я думаю, что это мнение правильное.