— Боже мой! Что делать? Нас заперли!
— Я не могу здесь оставаться, мне надо уйти.
— Я не хочу, чтобы вы здесь оставались, — продолжала герцогиня, которая уже начала отходить от любовной горячки, опасаясь скандала и испытывая страх перед своей свекровью. — Что я скажу завтра утром?
— А тем временем… Господи! Сударыня, я больше не могу сдерживаться, от этого можно сойти с ума!.. Ах! Окно!
Дора помчался к окну; комната находилась на втором этаже замка, над очень высоким первым этажом; расстояние до земли было немаленьким, но в довершение всех бед под окном мерно расхаживал часовой, и ствол его мушкета блестел в лунном свете. Этот путь к отступлению также был закрыт. Никакого выхода! Несчастные были заперты вместе и обречены на заклание духам ада!
И тут поэт заметил дверь в кабинет, суливший надежду найти там выход или, по крайней мере, обрести там возможность уединиться и облегчить свою нужду. Однако в кабинете не было выхода, в нем не было никакого сосуда и, кроме того, в этом уголке невозможно было закрыться. Герцогиня начинала догадываться, какой недуг поразил ее поклонника. Вскоре ее сомнения окончательно рассеялись, ибо настал миг, когда природа одержала верх и сокрушила все преграды.
Молодой человек упал в обморок от горя и стыда; что касается дамы, то она отошла к самому дальнему окну и поднесла к носу флакон с душистой водой, давая себе клятву, что больше с ней такого не случится.
Дора продолжал лежать на полу, благоухая духами и испуская запахи, способные обратить в бегство целую процессию капуцинов. Влюбленные молчали и не смотрели друг на друга; обоим хотелось провалиться сквозь землю. И тут вдовствующая дама осторожно повернула ключ в замке, отпирая клетку, и быстро удалилась к себе. Пленники ничего не услышали; между тем надо было что-то предпринять. Дора встал и вернулся к злополучной двери, которая на сей раз открылась сама собой. Уверяю вас, что поэт поспешил убраться и вскоре оказался в своей комнате.
Герцогиня не двигалась до тех пор, пока не услышала, как он ушел. Она не отдавала себе отчет в том, что произошло, почему внезапно возникли эти преграды и в чем причина этого несвоевременного недуга. Дама позвала служанок, чтобы уничтожить следы катастрофы, и сказала им, что ей стало плохо; они легко в это поверили, так как у них не было оснований предположить нечто другое.
Когда все собрались за завтраком, герцогине передали записку от г-на Дора, приносившего ей свои извинения и выражавшего сожаления: срочное письмо, прибывшее тем же утром с нарочным, якобы отзывало его в Париж, и он должен был немедленно уехать.
— Мне очень жаль, — сказала вдовствующая дама, — я была бы рада провести с ним несколько дней. Он просто очарователен: вы не согласны, дочь моя?
— Но, сударыня, я не знаю… может быть… я не обратила внимания.
После этого беседа сошла на нет.
С тех пор Дора и герцогиня больше никогда не встречались. Сталкиваясь, они избегали друг друга и делали вид, что незнакомы. Самое интересное, что после этого случая герцогиня прониклась к любви отвращением и оставалась самой порядочной из придворных дам. Постарев, она считает себя моей должницей и совсем недавно снова благодарила меня за этот урок.
Что касается Дора, то я не знаю, винил ли поэт меня в своей неудаче, но, так или иначе, он больше не появлялся в моем доме.
XXXVIII
Философы похожи на духовников, не слишком требовательных в вопросах морали. Так, г-н Дидро и его приспешники изо всех сил воспевают свободу, провозглашают ненависть к тиранам и ратуют за приход к власти республиканского правительства, которого они жаждут всей душой. Между тем, когда российская императрица скупила в несколько приемов библиотеку Дидро, состоящую примерно из сорока тысяч книг, причем в качестве главного условия оговаривалось, что владелец библиотеки будет беречь и хранить ее до конца своих дней, он весьма охотно принял эти благодеяния и начал превозносить великую Екатерину, называя ее философом (вероятно, для очистки совести).
Благодарность Дидро была столь велика, что он даже забыл о грешках царицы, которые были бы сочтены за ужаснейшее распутство, если бы какой-нибудь другой государь посмел даже подумать о таком. А вся эта свора вопила: «Осанна!» Я часто говорила об этом с Вольтером, который лишь улыбался и отвечал: