Господин дю Деффан ненадолго застыл на месте; я не знаю, о чем он думал, если вообще был способен думать; затем он поклонился и ушел.
В назначенный час он был готов и ждал меня в гостиной, пытаясь читать «Эдипа», в котором мало что смыслил. Моему мужу так и не удалось отличить Сфинкса от Минотавра; слова автора оседали в его голове, но он не мог ни объяснить их значения, ни уяснить, к чему они относятся; было необычайно смешно слушать, как маркиз обсуждает пьесу с одним педантом, неизменным сотрапезником его родственницы. Они не понимали друг друга и, в конце концов, принялись браниться учтивейшим образом; поверьте, это было презабавное зрелище, и я держалась в стороне, чтобы его не прервать.
Когда мы приехали к г-же де Люин, у которой всегда, в любое время было очень много гостей, я была слегка взволнована: Ларнаж мог оказаться где-то здесь. Так оно и было: молодой человек подошел ко мне, как только улеглась первая суета. Мне тоже не терпелось с ним поговорить; увидев его, я покраснела и позволила ему встать рядом, а затем, как дурочка, осведомилась дрожащим голосом, как поживает его матушка. Ларнаж поклонился в знак благодарности и сразу же спросил:
— Сударыня, вы очень счастливы?
— Конечно, сударь; разве не следует быть счастливой?
— Ах, сударыня, вы мало в меня верили и к тому же были нетерпеливы. Если бы вы только захотели, ради вас я добился бы удачи.
— Увы, сударь, удача бегает очень быстро, а вы, как мне кажется, двигались чрезвычайно медленно, ибо я застаю вас на том же месте.
— Сударыня, вы слишком жестоки! Вы упрекаете меня в бессилии и неудачливости.
— Сударь, я защищаюсь. К тому же разве я вам что-то обещала?
— Ничего, но вы меня слушали, позволяли мне надеяться и… я надеялся.
— Что вы собираетесь делать дальше?
— Сударыня, я перестану надеяться, но всегда буду любить.
Когда Ларнаж это говорил, он казался мне в особенности красивым.
Госпожа де Люин, сумевшая вызвать г-на дю Деффана на разговор, с крайне недовольным видом подошла к нам и пригласила меня в свой кабинет, намереваясь что-то мне сказать. Меня оторвали от приятной беседы, и я поднялась в сильном раздражении. Я знала тетушку с давних пор и видела по ее лицу, что она собирается меня поучать, но даже не предполагала, что она мне сейчас преподнесет.
— Племянница, — заявила герцогиня прежде, чем я успела присесть, — ваш муж рассказал мне о вас нечто удивительное.
— Что именно, сударыня?
— Он утверждает, что вы едете одна к госпоже де Парабер, этой особе, позорящей знать, женщине, с которой никто больше не здоровается при встрече!
— Это правда, сударыня, — ответила я, не удивившись, но мысленно дав себе обещание рассчитаться с моим любезным муженьком за его болтливость.
Герцогиня была потрясена моей дерзостью. Она рассчитывала на какую-нибудь отговорку, или, возможно, ложь; но такая откровенность, такое чудовищное признание лишили ее дара речи. Она выдавила из себя лишь два слова: «Вы сознались!», исполненные ужаса и отчаяния.
Госпожа де Люин была женщина строгих правил; ее круг общения, привычки, семейные отношения привязывали ее к старому двору и показной добродетели — наследию великого короля — наследию, от которого мы с радостью спешили поскорее избавиться, как и от его завещания. Впрочем, и без того понятно, что столь щепетильная особа сурово осуждала жизнь Пале-Рояля и считала своим долгом оградить от нее молодую неопытную родственницу, уже стоящую на краю пропасти; теперь я знаю, что она была совершенно права, но в ту пору была с ней не согласна.
— Что же в этом дурного, сударыня? — продолжала я, не растерявшись. — Разве госпожа де Парабер не принадлежит к столь же знатному роду, как и госпожа де Веррю, и разве она ведет себя не так же, как эта дама? Однако я имела честь видеть вашу досточтимую золовку у вас за столом, а также в вашем замке Дампьер и полагала, что не собьюсь с пути, следуя той же дорогой, что и вы.
Я понимала, какой удар наносила — герцогиня не терпела даже намека на давнюю любовную связь графини де Веррю с королем Сардинии. Госпожа де Люин и ее муж примирились с этим с трудом, можно сказать, поневоле. Они виделись с родственницей как можно реже, скрепя сердце, но все же встречались с ней; то был для них тяжкий крест. Таким образом, моя стрела попала в цель. Тетушка встала с холодным и принужденным видом и указала мне на дверь повелительным жестом:
— Поезжайте, сударыня, раз вам так угодно, но если вы опозорите свое имя, не рассчитывайте на мою поддержку. Я исполнила свой долг и больше никогда не заговорю с вами об этом.