Приговор, который столько бранили, напротив, кажется мне совершенно справедливым. Было признано, что векселя фальшивые, каковыми они, в сущности, и были, но г-н де Ришелье это знал, хотя бы частично: он самолично совершил подлог или это сделали по его приказу; спрашивается: с какой целью? Мы этого не знаем и никогда не узнаем. Если бы г-жу де Сен-Венсан осудили, герцога следовало бы осудить вместе с ней, а такое было невозможно, и его лишь заклеймили позором.
Председательша и ее сообщники не понесли никакого наказания, и их отпустили на свободу, в то же время заявляя об их вине; самое интересное заключается в том, что г-ну де Ришелье пришлось, во-первых, заплатить судебные издержки, а во-вторых, все убытки. Приговор был четким и ясным; для тех, кто знал суть дела, другого решения быть не могло. Госпожа де Сен-Венсан была разорена, и ей пришлось скрываться; она уехала в какую-то глушь, и о ней больше ничего не было слышно. Кредиторы же понесли ущерб: Ришелье им ничего не заплатил, а г-жа де Сен-Венсан, как вы понимаете, тем более.
Несмотря на все это, маршал ничуть не утратил присущей ему важности и наглости. Он появлялся повсюду с гордо поднятой головой и посмеивался с беззастенчивым цинизмом над этой постыдной историей. Один из доводов защищавшего его адвоката был таков:
— Всем известно, что господин герцог де Ришелье не из тех, кто тратит свои деньги на женщин; он никогда не расстался бы с полумиллионом франком даже ради самой прекрасной издам. Его взгляды на этот счет хорошо известны.
Маршал пересказывал эти слова и кичился своей скупостью; я не в состоянии передать, какое отвращение он у всех вызывал, и никто даже не старался этого скрыть.
Вскоре г-ну де Ришелье пришла в голову другая мысль — такое мог придумать только он. Однажды вечером мы ужинали у г-на Неккера. Вот еще один человек, о котором я не желаю говорить: это опасно, ибо я не могла бы сказать о нем то, что думаю, а то, что не думаю, говорить не хочу. Маршал тоже был там, как и г-жа Рот, вдова некоего г-на Рота, ирландца, принятого во французское подданство и возглавлявшего Компанию Французской Индии.
Госпоже Рот было около сорока лет; она не отличалась красотой и была не слишком умной; словом, эта совершенно безликая особа вполне годилась на роль подруги подобного старца. Он тотчас же это сообразил и, повернувшись к г-же Неккер, произнес со смехом:
— Вы хорошо знаете госпожу Рот?
— Конечно, господин маршал.
— Вам известно, что это очаровательная женщина?
— Она столь же добрая, сколь и добродетельная, я никогда в этом не сомневалась.
— Не жениться ли мне на ней?
— Вы совершили бы благое дело и для себя, и для нее.
— Она небогата?
— Нет.
— Согласится ли она принять предложение восьмидесяти четырех летнего старика?
— Я в этом уверена, если этого старика зовут господин де Ришелье.
— Э-э! Внешность нередко бывает обманчива; по крайней мере, можно сильно ошибиться.
Как говорят, герцог свои притязания в этом отношении подтверждает.
Предложение было сделано, и г-жа Рот, у которой не было никакого состояния, не стала отказываться от этой блестящей партии. В девичестве ее звали мадемуазель де Лаво, и она происходила из благородной семьи, жившей в Лотарингии; она была канониссой одного из местных капитулов и довольно поздно вышла замуж за г-на Рота. И вот маршал отпраздновал свадьбу, которая наделала много шуму; более того, за ней последовала брачная ночь. На следующий день г-н де Ришелье поехал навестить своего сына, герцога де Фронсака, прикованного к постели подагрой; он был легче перышка.
— Так вы в самом деле больны, сударь? — спросил отец. — Я полагал, что это отговорка, чтобы не встречаться с госпожой де Ришелье.
— У меня нога поражена подагрой, господин маршал: я не могу встать.
— Вы ненаходчивый человек, сударь! Такое со мной иногда случается; когда у меня поражена подагрой одна нога, я стою на другой, глядите-ка.
Старик продержался на одной ноге больше минуты. Герцог де Фронсак жутко скривился.
— Вы досадуете на мой брак, не так ли? Будьте покойны, если у меня родится сын, я сделаю его кардиналом. Кардиналы еще не приносили несчастья нашей семье. А как по-вашему?
С этими словами он стремительно повернулся на каблуках, как во времена своей молодости, и удалился.