— Сударь, мне бы очень хотелось послушать вашу «Женитьбу Фигаро». Одни говорят, что ее не будут показывать, а другие, напротив, утверждают, что вам скоро удастся устранить все препятствия на ее пути; но все сходятся в одном: вы читаете пьесу лучше любых актеров.
— Однако, сударыня, у нас превосходные актеры.
— Я знаю, но это не столь важно, потому что вы стоите большего. Вам ясно, что все это лишь прелюдия к чтению; вы соблаговолите исполнить желание такой бедной старой женщины, как я?
— Сударыня, я знаю, насколько вы умны, знаю, что вам можно сказать все, и ваша просьба мне бесконечно льстит. Я прочту «Женитьбу Фигаро», и прочту ее так, как вы желаете ее слышать.
— Я не понимаю.
— Сейчас поймете: я знаю, кто вас окружает, и мне известны предубеждения против меня в вашем кругу, которых там не скрывают; я уверен, что вы принимаете меня без ведома этих прекрасных дам, избаловавших Руссо, философа-дурака, говоря между нами, но блистательного дурака с пером в руках, дурака, последовательного в своих поступках. Дамы все ему простили, уж не знаю почему, ведь он с ними не любезничал, а мне они ничего бы не простили, я же пугало. Почему? Я так и не понял. Их мужья, любовники — куда более испорченные люди, чем я, а они их обожают. Может быть потому, что я сын часовщика? Но разве у Руссо происхождение было лучше? Или потому, что я написал «Мемуары против Гёзмана»? Но разве Руссо не написал свою «Исповедь»? Неужели его Юлия лучше моей Розины и моей Сюзанны? Она ведь несносная плакса, а мои девицы хотя бы веселы, если у них есть любовники.
Бомарше был прав во всем.
— Итак, сударь? — обратилась я к нему, поскольку он замолчал.
— Итак, сударыня, эти люди не стали бы со мной встречаться в вашем доме и не простили бы вам, что вы меня принимаете; вы бы испытывали неловкость, не зная, как мне это сказать, и опасаясь меня обидеть, и я предпочитаю сказать это сам, чтобы доказать вам, что меня такое нисколько не обижает. Мы будем читать «Женитьбу Фигаро» вдвоем, с глазу на глаз, когда вам будет угодно.
Я была в восторге от такой учтивости и призналась, что он помог мне выйти из очень трудного положения. Мы долго над этим смеялись и, если бы друзья меня услышали, они завели бы старую песню о моей слабости ко всяким бумагомаракам.
Однако я вынуждена признаться, что эти люди мне в высшей степени приятны.
Бомарше рассказал мне о своей жизни; она очень любопытна и весьма необычна. Благодаря своему музыкальному дарованию и уму в сочетании со своими внешними достоинствами молодой человек выбрался из отцовской лавки, где он, тем не менее, проявил блестящие способности, придумав новый тип спуска часового механизма, и этим изобретением все еще пользуются. Бомарше представили дочерям короля; они пришли в восторг от молодого человека и захотели брать у него уроки. Он учил их играть на арфе и показывал им, как надо петь, но это не принесло им почти никакой пользы, особенно г-же Виктуар, которая фальшивит во время пения как никто в королевстве.
Дочери короля рассказали о своем наставнике королеве, и королева пригласила его к себе поиграть на клавесине. Он показался ей приятным, и она стала принимать его без церемоний; начались козни; в ход были пущены все средства, и его выпроводили. Бомарше страшно переживал из-за этого и всегда отзывался о королеве с величайшим почтением.
Он пострадал из-за ревности придворных, однако ни на кого не жаловался и лишь улыбался, когда я произносила некоторые имена.
Итак, я услышала «Женитьбу Фигаро» и могла бы много о ней рассказать; это фейерверк остроумия, это блестяще и ослепительно; эта пьеса с запутанной интригой — единственная в своем роде, она ни на что не похожа, и ее невозможно описать: такое следует видеть и слышать. Что касается нравственных принципов этого сочинения, то они отвратительны; если бы я была королем, пьеса никогда не была бы сыграна. Вот увидите, дворяне добьются, чтобы ее разрешили, и будут смеяться над собой. Я хорошо знаю этих людей.
— Господин де Бомарше, вы человек редкого ума, и я совершенно уверена в одном: будь вы господином герцогом д’Омоном или господином герцогом де Шуазёлем, вы никогда не написали бы эту пьесу.
— А я прошу вас верить, сударыня, что если бы я имел честь быть господином герцогом д’Омоном или господином герцогом де Шуазёлем, то эта пьеса никогда не была бы исполнена.
— Не сомневаюсь в этом, — ответила я, — иначе господин де Бомарше не знал бы столь превосходно этот век с его заблуждениями и нелепостями.
— Сударыня, мы движемся к революции, и, если бы благородное сословие захотело, ее еще можно было бы предотвратить.