— Будьте покойны, сударь, оно ее не предотвратит. Оно отдаст то, о чем его даже не будут просить, и откажет в том, что должно было бы даровать. Молодые дворяне увлеклись философией и английскими идеями… Причем, заметьте, они переняли, главным образом, все дурное.
— Ах, сударыня, очевидно, они и не стремились к другому. Позвольте высказать одно замечание… Вы меня весьма удивляете, я считал вас философом.
— Сударь, я видела философов слишком близко, чтобы доверяться подобным людям. Всякий умный человек, который узнает их, как я, должен будет их сторониться. Что за племя!.. Франция будет одурачена ими.
— Тем не менее вы подруга господина де Вольтера?
— Вольтер — философ иного рода по сравнению с этими господами; я клянусь, что он над ними смеется, но никто в это не верит.
Бомарше оставался со мной до тех пор, пока не пожаловали на ужин наши гости. Мы услышали, как к дому подъехала карета.
— Сударыня, — сказал он, смеясь, — нет ли в этих покоях черного хода или потайной лестницы?
— Как, сударь?! Уходить от меня как счастливый любовник! Если бы господин Уолпол вас слышал, он стал бы шутить и сказал бы, что я романтичная особа. Вьяр проводит вас, но при одном условии: скоро вы приедете опять.
Бомарше дал мне слово, и я думаю, он его сдержит: мы очень понравились друг другу. Что бы там ни говорили, этот человек добр с теми, кого он любит. Он исторгает желчь на своих врагов, но это отнюдь не преступление. Его жизнь — это битва, и он пускает в ход такой вид оружия; разве он не прав? Я так не считаю.
Я дала Бомарше письмо к Вольтеру, который ему завидует и не относится к нему подобающим образом.
У великих людей свои слабости.
XLV
Я упомянула о Вольтере; он сейчас в Париже. Нам уже давно это сообщили; на сей раз мы имеем дело не с выдумкой; он остановился у маркиза де Виллетта, на набережной Театинцев. Это главная придворная и городская новость; даже приезд сюда китайского императора не произвел бы такого впечатления; скоро зеваки будут собираться на этой набережной, чтобы посмотреть на его окно: парижане — глупые люди.
Вольтер прибыл 10 февраля в половине пятого; я больше не буду позволять себе никаких догадок, ибо была совершенно уверена, что мой друг уже никогда не вернется в Париж. Его сопровождают г-жа Дени, а также г-н и г-жа де Виллетт. Я послала ему с Вьяром записку, на которую он ответил:
«Я приехал мертвым и желаю воскреснуть лишь для того, чтобы упасть к ногам госпожи маркизы дю Деффан».
За один день Вольтер принял более трехсот человек; я не стала смешиваться с этой толпой: мне бы не удалось встретиться с ним непринужденно, и я отнюдь не желала оставаться в прихожей. Я не стану тратить время на пересказ дел и поступков Вольтера во время его пребывания в Париже. Найдется достаточно наемных историографов, которые донесут эти сведения до наших потомков; я поведаю лишь о том, что касается меня.
Лекен умер накануне приезда великого человека, и тот лишился удовольствия видеть его игру в своей пьесе. А ведь, на мой взгляд и на взгляд многих других, пьесы Вольтера без Лекена теряют добрую половину своих достоинств.
Итак, я отправилась к Вольтеру, пропустив толпу вперед. Он очень изменился и очень постарел — по крайней мере, так мне говорили; в нем не осталось ничего живого, за исключением улыбки да еще этих глаз, которые никогда не погаснут, даже в могиле. Вольтер принял меня в высшей степени дружелюбно: мы с ним такие давние знакомые!
— Ах! Сударыня, — сказал он, — вам очень посчастливилось, что вы больше ничего не видите; вы бы увидели столько всего гадкого!
— Сударь, я бы увидела ваш триумф и приобщилась к нему благодаря приязни, которую к вам питаю.
— Моим триумфом скоро станет могила, ибо мои силы на исходе. Меня осаждают посетители, они считают меня бессмертным; я умираю уже восемьдесят четыре года, а они обращаются со мной так, будто я обязан жить вечно.
— По крайней мере, вы останетесь с нами?
— Нет, нет, я слишком стар, чтобы целую неделю смотреть, как уходит в песок то короткое время, что мне отпущено. Я уеду во время поста. Вы приедете на репетицию «Ирины», которая состоится здесь? Актеры из любезности явятся ко мне в половине первого.
— Увы! Сударь, это невозможно: в такое время я уже засыпаю. В моей жизни больше нет ни дней, ни ночей; для меня все одинаково, и сон приходит, когда захочет; извините меня и позвольте навещать вас всякий раз, когда я смогу, — в минуты просветления.