Меня сопровождал г-н де Бово; мы там долго не задержались. Великого человека клонило ко сну; я собралась уходить и сказала, что снова приеду на следующий день; я так и сделала.
Следующий визит оказался забавным. Меня провели в просторную роскошную гостиную, утопавшую в золоте, с очень пышным убранством. Я встретила там сначала племянницу Вольтера, толстую г-жу Дени, добродушную женщину, которая рассуждает довольно здраво, вместе с тем оставаясь всего лишь неряхой и дурой. У этой особы донельзя смехотворные притязания: она считает себя отражением Вольтера и охотно бы согласилась, чтобы ей воздавали почести на том же алтаре. Она соблаговолила любезно принять меня, промолвив:
— Мой дядя очень вас любит, сударыня.
Я отпустила в ответ комплимент Вольтеру; племянница ждала похвалы в свой адрес, но так и не дождалась ее.
Рядом с ней находился маркиз де Виллетт, или так называемый маркиз: титул его довольно сомнителен, а сам он — настоящий персонаж комедии. У этого человека молодая и красивая жена: это мадемуазель де Варикур, воспитанница Вольтера, которую называют Красивая и Добрая.
Вольтер не выходил из своей спальни; он отдыхал, после того как прочел свою пьесу на одном дыхании, словно молодой человек.
— Сударыня, примите извинения моего дяди, — продолжала г-жа Дени после своей первой нелепой фразы, — он выбился из сил и никого не принимает, но вас он примет.
— Сударыня, я ухожу, ибо не хочу беспокоить господина де Вольтера.
— Мы этого не допустим, — отчеканил г-н де Виллетт, неумело изображая возмущение, — господин де Вольтер никогда бы нам этого не простил.
Они усадили меня, и завязалась беседа, разумеется, о Вольтере. Я заметила, что г-жа Дени отождествляет себя с кумиром и принимает добрую половину похвал на свой счет. Говоря о дяде, она постоянно употребляла слово «мы», причем с таким неподдельным простодушием, что невозможно было на нее сердиться. Что касается маркиза де Виллетта, он то и дело повторял:
— Мой прославленный друг…
То был вылитый маркиз де Маскариль. Мне показалось, что милую мадемуазель де Варикур принесли в жертву этому человеку, который ее не стоил. История этой дамы похожа на роман; досточтимый муж тут же попросил свою супругу рассказать мне эту историю, и это было единственное, что вызвало у меня интерес во время этого визита. Я добавлю к ее рассказу несколько мелких подробностей, которые мне удалось узнать от самого Вольтера независимо от Виллетта, над которым великий человек, разумеется, смеялся. Над кем только он не смеялся?
У гвардейского офицера г-на де Варикура было двенадцать детей и ни единого су за душой. Следовательно, надо было упрятать их в монастырь, в особенности эту девицу, у которой не было никакой надежды выйти замуж. Юноши лучше устраивают свои дела, чем мы. Мадемуазель де Варикур была восторженной особой, отнюдь не склонной к монастырской жизни; она стала искать способ избежать этой участи и, недолго думая, написала Вольтеру, умоляя его о помощи.
Письмо было хорошо написано и исполнено чувства; патриарх пожалел написавшую его бедняжку и сказал г-же Дени, что собирается вырвать из лап дьявола эту душу, которую якобы хотели отдать Богу. Он пригласил мадемуазель де Варикур к себе, нашел девицу прелестной, сильно к ней привязался и дал себе слово удачно выдать ее замуж.
Вскоре волею случая в Ферне пожаловал маркиз де Виллетт, самый пустой и самый глупый из философов, окружавших почтенного старца. У этого человека огромное состояние; он нашел любимицу Вольтера очень милой и почел за честь дать ей свое имя. Он надеется таким образом остаться в истории, и он в ней останется: то был для него единственный способ попасть туда на крыльях Вольтера! Я прошу вас поверить, что это выражение принадлежит вышеупомянутому маркизу: я не позволяю себе подобных крайностей.
После того как рассказ был закончен, я хотела удалиться, но меня удержали и снова дали знать Вольтеру, что я здесь; он прислал мне стихи, и я их прочла или, точнее, мне их прочли, а затем г-н де Виллетт принялся восторженно хвалить автора; трудно себе представить, что значило поклонение для этого старого ходячего скелета, чей блестящий ум мог оживить даже мертвых.
В ту пору великого человека занимала лишь его «Ирина», очень скверная пьеса, где, так сказать, нет и следа прежнего Вольтера, но время от времени встречаются чудесные стихи. Наконец, когда я уже по горло была сыта Дени и Виллеттом, появился Вольтер. Он подошел ко мне с распростертыми объятиями и радостными возгласами:
— Ах! Сударыня, простите! Я диктовал стихи; меня просят кое-что изменить в «Ирине»; актеры всегда недовольны своими ролями. Это глупое племя; жаль, что нельзя самому исполнять свои пьесы, мы бы справились с этим гораздо лучше.