— И вы называете это отдыхом?
— Конечно; я отдыхаю за работой. Такой старый человек, как я, не должен тратить время напрасно. Я совсем вас не вижу, сударыня; вы меня бросили, отдали на откуп льстецам и забываете своих друзей; между тем все отнимают у меня время, даже священники!
— Священники?
— Конечно… Маркиз, я устал; расскажите-ка госпоже дю Деффан о письме аббата Готье.
— Сударыня, есть некий аббат Готье, капеллан Приюта для неизлечимо больных; этот человек написал господину де Вольтеру письмо, в котором…
— Маркиз, — оборвал его Вольтер, — если мы будем спотыкаться на всяких там «в котором» и «о котором», то никогда не закончим; лучше уж я расскажу это сам. Аббат Готье и правда — капеллан Приюта для неизлечимо больных; это единственный человек в Париже, к которому я могу обратиться, согласитесь. Будьте покойны, они отпустят на этот счет шпильки, эти недоучки!
— Они уже это сделали. Весь Париж читает эпиграммы.
— Этот аббат написал мне весьма учтивое письмо; вот его копия; чтобы лучше оценить стиль автора, возьмите и прочтите, что он написал!
Вот эта копия; теперь это исторический документ.
«Никто так не радуется встрече с Вами, как я, сударь; такой человек, как Вы, не может сомневаться в готовности, с которой люди стремятся к знакомству с ним. Удостойте меня позволением засвидетельствовать Вам почтение. Я стал священником тридцать лет назад и был членом ордена Иезуитов в течение двадцати лет; я пользуюсь уважением и расположением господина архиепископа; я оказываю услуги и исполняю свои обязанности в разных парижских приходах; я предлагаю Вам свою помощь. Сколь бы велико ни было Ваше превосходство над другими людьми, Вы тоже смертны, как и они. Вам восемьдесят четыре года, и Вы можете предвидеть, что Вам предстоят трудные минуты; я мог бы Вам пригодиться, как пригодился господину аббату де Латтеньяну;
он старше Вас. Сегодня я буду с ним обедать и пить.
Позвольте Вас навестить».
— Ну, и как же вы поступили, сударь?
— Этот славный аббат Готье приезжал уже несколько раз; это мой ангел-хранитель в кюлотах и брыжах; он оберегает меня от соблазнов и чудачеств. Теперь, когда я встречаюсь со священниками, мне будет позволено лицезреть и другое; я в этом уверен. Вы так не думаете, госпожа маркиза?
Дело в том, что Вольтер была одержим навязчивой идеей поехать в Версаль, чтобы встретиться с королем, королевой и принцами; я знала, что он этого не добьется, но не хотела говорить ему это напрямик; я ответила ему, что питаю надежду, как и он. Вольтер меня знает; он понял по моим словам, что я его обманываю, и потребовал, чтобы я объяснилась.
— Сударь, — сказала я, — королева, Месье и господин граф д’Артуа жаждут с вами встретиться, но дочери короля и госпожа Елизавета при упоминании вашего имени осеняют себя крестом.
— А король?
— Король как примерный мещанин следует наказам своего приходского священника. Вы в добрых отношениях с этим кюре? Вот в чем вопрос.
— А как же аббат Готье? По-вашему, он нужен мне для чего-то другого? Вы полагаете, что я держу его возле себя ради забавы, чтобы любоваться его сутаной?
— В таком случае, сударь, если аббат Готье — спаситель, вы больше ни в ком не нуждаетесь.
— Э-э! Вы еще увидите! Я заранее знаю, какой прием ожидает меня в Версале. Король ничего мне не скажет, Месье скажет мне слишком много, королева будет улыбаться, господин граф д’Артуа будет шутить, только и всего.
— И вы столько хлопочете из-за подобной ерунды! О! Сударь! Я вас не понимаю.
Подобные слабости были присущи Вольтеру в высшей степени; благосклонность сильных мира сего всегда была его прихотью, и он всячески старался им угодить. Таким образом, Вольтер являлся живым отрицанием и ходячим лечебным средством от собственного учения; я говорила это сотни раз и ему, и его собратьям-философам. Он над этим смеялся, а те приходили в ярость.
— Вольтер слишком богат, — отвечал мне д’Аламбер, — чего он только не собрал в одной житнице!
В это время к Вольтеру пришел маршал де Ришелье; я хотела откланяться, но Вольтер усадил меня силой:
— Останьтесь, сударыня, останьтесь! Вы и мой герой, мой Алкивиад, я люблю вас больше всех на свете, вы мои современники. Мы все одного возраста, по-прежнему бодры и свежи; приятно вот так встречаться с теми, кого знаешь столько лет.
— Это вы с господином маршалом молоды, сударь, — возразила я, — вы сочиняете трагедии, как двадцатилетний юноша; господин маршал женится, как тридцатилетний мужчина; но я! Я бедная слепая, которая уже стоит одной ногой в могиле.