— Сударыня, вы умнее нас и, если бы вы сравнили свое лицо с нашими, то еще порадовали бы себя кокетством: вы можете себе это позволить.
К счастью, я знаю, как к этому относиться, и подобная лесть меня не трогает. Я ничего не ответила старому маршалу. Вольтер заговорил о другом. В ту пору всех занимала дуэль господина графа д’Артуа и господина герцога Бурбонского из-за одного происшествия, случившегося на бале-маскараде с госпожой герцогиней Бурбонской, которая ни в чем себе не отказывала и хранила добрые традиции эпохи Регентства.
Я не стану пересказывать эту историю; о ней еще говорят, и я без конца слышу одно и то же. Ею полны все рукописные газеты, и я уверена, что появятся сотни разных изложений ее. Принцы молоды, они веселятся; разве и мы когда-то не веселились? Несомненно одно: все они хорошо исполнили свой долг и никоим образом не запятнали чести своего предка Генриха IV; большего мы от них и не требуем.
Я оставила Вольтера с победителем битвы при Маоне и отправилась ужинать к маршальше де Люксембург, где все судачили о двух этих развалинах и хотели, чтобы я тоже о них говорила; я же хранила молчание, ведь я не сплетница.
XLVI
Вниманием Вольтера слишком злоупотребляли, он не выдержал и едва не умер от кровавой рвоты и своей последней трагедии. Троншен ухаживал за больным и спас его, но то было предупреждение о близкой кончине. Вольтер не преминул тогда прибегнуть к услугам аббата Готье, и вот еще один исторический документ, подтверждающий это. Философы готовы были от ярости грызть камни. Их патриарх, их Бог, нанес подобное оскорбление их принципам! Если бы Вольтер тогда умер, они бы заклеймили его позором: именно этого он и боялся, ибо после его выздоровления первые слова, с которыми он ко мне обратился, были:
— Госпожа маркиза, вы знаете, что я сделал. Мне совершенно не хотелось, чтобы мое тело бросили на свалку.
В тот раз больной поправился вопреки всем ожиданиям. Даже молодой человек этого бы не вынес, и, если бы Вольтер так не надрывался, он жил был бы по сей день. Вот известный документ, наделавший столько шуму:
«Я, нижеподписавшийся, восьмидесяти четырех лет от роду, заявляю, что, поскольку на протяжении четырех дней я страдал кровавой рвотой и был не в состоянии дойти до церкви, господин кюре из прихода святого Сульпиция, соблаговолив умножить число своих благих деяний, прислал ко мне аббата Готье, священника, и я исповедался ему; посему, коль скоро Богу будет угодно призвать меня к себе, я умру в лоне святой католической религии, в которой был рожден, и буду при этом уповать на Божью милость и надеяться, что Церковь соблаговолит простить все мои прегрешения; если же я ее оскорбил, то прошу у Бога и у нее за это прощения.
Подпись: Вольтер.
Писано 2 марта, в доме господина маркиза де Виллетта, в присутствии моего племянника господина аббата Миньо и моего друга господина маркиза де Вильвьеля».
Уверяю вас, что после своего воскрешения Вольтер страшно стыдился проявленной им паники и дорого отдал бы за то, чтобы ему позволили вырвать эту страницу из собственной жизни. Разумеется, это было невозможно, и он стал посмешищем публики как человек, который боится дьявола, после того как всю жизнь поучал, что дьявола не существует.
Пьесу Вольтера сыграли, и автор снискал блестящий успех; что касается пьесы, она была отвратительной, и ее терпели, потому что она была написана им. Увенчанный лаврами патриарх навестил меня и был столь же любезен, как в молодости. Мы пустились в воспоминания, и нам было что сказать друг другу после стольких лет! Мой друг был очень мил.
— Сударыня, впредь мы станем видеться часто, — сказал он перед уходом. — Я купил дом в квартале Ришелье и буду проводить в нем восемь месяцев в году, а в Ферне — четыре остальных месяца. Здешние люди очень добры ко мне; на улице они следуют за мной по пятам и называют меня защитником Каласа.
— Сударь, вы сделали много добра, а это стоит больше, чем блистать умом.
— Ах! Сударыня, вы тоже мне льстите. Такие старые друзья, как мы, должны говорить друг другу правду.
— Сударь, разве мы всегда платим за то, что должны?
Он ушел, посвятив меня в свои прекрасные замыслы.
Больше я никогда его не видела.
Три дня спустя Вольтер заболел, и это скрыли из-за его недавней исповеди и священников, не желая, чтобы он снова обратился к ним. Мы узнали о его смерти лишь задним числом, и аббат Миньо забрал тело покойного; он опасался затруднений и, несомненно, столкнулся бы с ними. Священник похоронил Вольтера в своем аббатстве, за что аббат и монахи подверглись нападкам.