XI
Итак, я отправилась к г-же де Парабер, гордая своей победой; это был подлинный бунт: противостоять одновременно мужу и тетке, тем более что эта тетка была герцогиня де Люин! Для начала это было немало. Сейчас, трезво глядя на все издали, я признаю, что была не права. Но то была не только моя вина: мной владели дух времени и мятежные идеи, только начинавшие тогда проявляться и ставшие сегодня поистине угрожающими. Мы уже не столь почтительно относились к родителям и своим обязанностям — люди прошлого века справедливо на это жаловались. Это завело нас весьма далеко, и мы лишь приближаемся к вершине подъема; неизвестно, что будет после нас!
Госпожа де Парабер встретила меня с распростертыми объятиями и радостными возгласами.
— Я уже не ждала вас, моя королева! — воскликнула она. — Кто вас задержал?
— Тот, кто обычно задерживает женщин: муж.
— Ах! Какой же вы были глупышкой, что вышли за такого человека! Как жаль, что мы не познакомились раньше, я бы иначе устроила вашу судьбу!
— Стало быть, следовало оставаться мадемуазель де Шамрон и сделаться старой девой, как моя тетушка!
— Следовало зваться графиней Мари де Шамрон и сделаться канониссой, как графиня Александрина де Тансен.
— Ах! В самом деле! — ответила я со вздохом. — Почему мои родители об этом не подумали?
— Канонисса! Это же верх земного блаженства! Канонисса! Свободная, желанная повсюду, с таким же устойчивым положением, как у замужней женщины; кроме того, никаких обязанностей, никакого мужа, доход, позволяющий безбедно жить и не отказываться от чужой помощи, независимость вдовы, не обремененной воспоминаниями и былыми связями, которые навязаны родней, бесспорное достоинство, которым вы никому не обязаны; вдобавок отпущение грехов и безнаказанность! Вы недосягаемы для людских толков и сплетен, внушающих всем страх, ведь они никоим образом не могут вам повредить. И в качестве платы за все эти преимущества вы лишь носите крест, который вам к лицу, черное или серое платье, которое при желании можно сделать роскошным, легкую, неприметную вуаль и наколку! Признайте, что все это сплошь выгоды. Ах! Не будь я маркизой де Парабер, я, несомненно, стала бы графиней Мари де ла Вьёвиль.
— Одно стоит другого.
— Да, благодаря моему упорству. Пусть меня принимают такой как я есть, либо оставят в покое. Никто не заставит меня измениться, я объявила это во всеуслышание. Я молода, красива, свободна, богата и веду себя сообразно своему возрасту и положению; я живу весело и хочу веселиться, веселиться как можно дольше, веселиться всегда, если получится, и забыть о заботах. Кто был бы мне благодарен, если бы я поступала иначе?
— Ах! Никто, наверное, разве что былой двор да чопорные люди.
— Я предпочитаю быть с ними в ссоре: они наводят на меня скуку, а таким образом я держу их на расстоянии.
— Господин регент очень вас любит, и вы, конечно, любите его так же сильно — это утешает и заменяет вам все остальное. По крайней мере, я предполагаю, что это так, — прибавила я, немного стыдясь своей осведомленности и того, что позволила воспоминанию о Ларнаже безраздельно властвовать над моими мыслями.
Госпожа де Парабер посмотрела на меня, смеясь, и слегка пожала плечами:
— Филипп? Да, он очень меня любит… по-своему, и я тоже очень его люблю… по-своему. Вы знакомы с регентом?
— Я не имела чести быть ему представленной.
— Я отвезу вас в Пале-Рояль, а также отвезу вас к госпоже герцогине Беррийской. Вы встретитесь с этой принцессой и скажете мне свое мнение о ней.
При этом предложении моя добродетель возмутилась и меня едва не передернуло от стыда, но я не посмела этого показать, опасаясь насмешек.
— Я надеюсь, господин регент не посетит вас сегодня?
— Как знать! Напротив, я очень надеюсь, что он приедет, иначе не стала бы приглашать Вольтера. Мне не терпится их свести. Малыш Аруэ кипит от злости, и у него сумасбродная голова; славный Филипп хотел бы рассердиться на этого змея, но это ему не под силу, и он заранее прощает Вольтеру все его грядущие безумства, как уже простил былые, как прощал его всю жизнь, будучи неисправимым добряком.
— Прилично ли, если господин регент застанет меня здесь? Не рассердится ли он?
— Не путаете ли вы регента с Людовиком Четырнадцатым? Он всегда рад встрече с красивой женщиной, и, будучи рядом с такой дамой, полностью забывает о своем положении.
Это легкомысленное поведение, не щадящее никого злословие и откровенность, не щадящая даже самое себя, нисколько не походили на провинциальную жизнь и благоразумные речи моей тетушки и монахинь; я не была возмущена или, быть может, уязвлена, но страшно удивлена. Госпожа де Парабер это заметила; она страстно меня расцеловала и произнесла тоном, в котором вопреки ее воле сквозило волнение: