— Я понимаю вас, моя королева, я тоже была такой. Полноте, это пройдет; человек чувствует себя куда более счастливым, если он не слышит ничего, кроме вздохов наслаждения.
И тут доложили о приезде Вольтера; он вошел без смущения и неловкости. Философ выглядел тогда нескладным юнцом, и очень немногие сегодня помнят его таким: настали другие времена. Вольтер был таким же высоким и худым, как и сейчас; у него было такое же лицо, если не считать морщин; глаза его сверкали, а на устах вечно играла улыбка, блестящая и острая, как лезвие ножа. Лицо молодого человека было бледным, с желтушным оттенком; он держался довольно приветливо, пока его не задевали, однако следовало хорошо знать его склад ума, чтобы не сомневаться, смеется он над вами или нет. Говорили, что Вольтер заискивает и пресмыкается перед сильными мира сего, хотя он казался ходячей эпиграммой. В тот день я увидела философа впервые, и он мне понравился; Вольтер об этом догадался и был мне благодарен (впоследствии он часто мне это говорил).
— Мой милый поэт, — сказала маркиза, — вы будете обедать с госпожой маркизой дю Деффан, соблаговолившей разрешить мне представить вас ей. Она прибыла из провинции, чтобы доказать нам, что там больше умных людей, чем в Париже.
Вольтер поклонился и окинул меня насквозь пронизывающим взглядом; после этого он уже знал, что я собой представляю, чего стою, и не нуждался больше ни в каких разъяснениях.
— Господин де Вольтер, вы прочтете нам какие-нибудь стихи?
— Стихи, сударыня! Чтобы я написал стихи и принес их сюда? Меня уже так отблагодарили, что я могу и отдохнуть.
— Это обида, сударь?
— Обида, сударыня? Нет, справедливость. Я все помню!
— Из-за недолгого отдыха в Бастилии стоит ли так ополчаться на славного принца, которого Бог обделил желчью?
— Я ни на кого не ополчаюсь, сударыня, а на его высочество регента тем более; он осыпал меня всяческими милостями, однако я не в состоянии забыть эти милости, хочу всегда их удостаиваться и не собираюсь впредь читать своих стихов, даже если бы имел несчастье их сочинить. Полагаю, что это нельзя считать оскорблением величества.
Маркиза рассмеялась; в ту пору все любили смеяться:
— Я не знаю, почему вы жалуетесь на свои стихи, мессир Аруэ, ведь благодаря им вы снискали блестящий успех, и господин регент обеими руками аплодировал вашему «Эдипу», невзирая на злопыхателей, невзирая на наветы и клевету.
— Дело в том, что его высочество регент умнее своих и моих врагов, дело в том, что он оценивает людей и события по их достоинству.
— И потому, что он добр и, главное, слишком добр, — прибавила маркиза, выделяя слова.
— Что это значит, сударыня? Не хотите ли вы сказать, что из-за меня эта доброта сбилась с пути, что я был ее недостоин, что я был виноват?
— Я видела, любезный сударь, я видел а!
— Черт побери, сударыня, я тоже видел! Прежде всего я видел четыре стены Бастилии, гнусную физиономию тюремщика, сияющий вид господина коменданта, и у меня нет желания снова на это смотреть.
— Право, разве вы не заслужили этих видений за те нелепые бредни, что приписывали вам ваши хулители?
— В самом деле, сударыня, стихи «Я видел!» принадлежат не мне, и я не устану это повторять — я от них отрекаюсь, отрекаюсь перед Богом и людьми; и, раз уж вы доводите меня до крайности, придется вам сказать, что если бы я взялся за сатиру, то писал бы иначе.
— Ах, так! И каким же образом? — спросила г-жа де Парабер, вертясь на софе, как кошка, почуявшая сметану.
— Сударыня, позвольте мне об этом умолчать, ибо, если вдруг появится какая-нибудь другая пьеса в стихах или прозе с такими же идеями, ее непременно припишут мне, а с меня довольно своих грехов, чтобы еще отвечать за ошибки всяких дураков.
Затем нас пригласили к столу; обед был очень вкусным. Маркиза была лакомкой, как и все умные люди; именно она ввела меня в храм чревоугодия, до тех пор остававшийся для меня закрытым, и я очень ей этим обязана, особенно с тех пор как у меня нет других радостей.
Вольтер забыл о своей тюрьме и стал самим обаянием; он делал нам комплименты, над всеми издевался, нападал на тех, кто был смешон, и особенно язвительно злословил о графине де Тансен, которую он терпеть не мог. Она утверждала, что философ чересчур сильно ее любил, что она отвергла эту любовь и он ей этого не простил. Я сомневаюсь. Вольтер никогда не любил женщин; он питал рассудочное тщеславное чувство к г-же дю Шатле, которая взяла над ним верх, лишь совершив насилие над его разумом. Я не стала бы ручаться, что их связывали более земные узы. В свое время я расскажу вам об этом романе, свидетелем которого я была, и вы увидите, чего стоила эта заоблачная любовь среди звезд.