Выйдя из-за стола, мы увидели в гостиной господина среднего роста, с приветливым лицом и безупречно изящными манерами, с необычайно благородными жестами и осанкой; он выглядел умным и в то же время доброжелательным. Увидев этого человека, г-жа де Парабер, которая вела меня за руку и смеялась, по своему обыкновению, бросила меня и поспешила к нему.
— Ах, монсеньер, вы уже здесь! — воскликнула она, приседая в полуреверансе. — Вы еще любезнее, чем обещали.
— И, вероятно, вам это не по нраву, — подхватил принц.
— Какая глупость! Я одна с моей юной подругой, о которой я вам говорила, и с господином де Вольтером.
— Который не в счет, ваше высочество, — прибавил философ, низко кланяясь.
— Госпожа маркиза дю Деффан, ваше высочество, — продолжала сумасбродка, подталкивая меня к принцу, — очаровательная женщина, и я прошу вас отнестись к ней благосклонно. Ее муж состоит на службе; немыслимо, чтобы у него не было никаких просьб, а вы не могли бы их милостиво удовлетворить.
— Пусть сударыня только прикажет, и я поспешу повиноваться, — отвечал регент со взглядом, которые женщины отлично понимают и которые красноречивее всяких слов.
Я не придумала ничего лучше дурацкого реверанса, этакой ужимки павлина или индюшки, распускающих хвост веером в знак замешательства или удовлетворения. Принц все понял и дал мне время опомниться; он повернулся к Вольтеру, продолжавшему улыбаться, и сказал:
— А вот и вы, господин пророк, господин резонёр! Я думал о вас сегодня утром.
— Обо мне, ваше высочество? Ай-ай! Мне очень страшно! Не маячит ли за этой мыслью Бастилия?
— Вы же не писали «Филиппики», господин де Вольтер, вы на такое не способны, — продолжал регент взволнованным и проникновенным тоном.
— Неужели меня посмели в этом обвинять? — вскричал возмущенный поэт.
— Нет, нет, сударь; к тому же автор не прячется: это Лагранж-Шансель, бывший паж принцессы де Конти, дворецкий моей матери, воспитанный ею и вскормленный в нашем доме; именно этот человек меня изобличает, называя кровосмесителем, отравителем и Бог весть кем еще!
Госпожа де Парабер увидела, что регент расчувствовался, и попыталась взять его за руку. Она знала, насколько глубока эта рана; с тех пор как господин герцог Орлеанский услышал эти стихи, он говорил о них всем своим приближенным. Принц мягко отстранил ее руку:
— Успокойтесь, сударыня, я больше не буду об этом думать. Сегодня утром я вынес приговор.
— Как, ваше высочество, Лагранж?..
— Надеюсь, вы повелели его колесовать? — живо спросила маркиза.
— Нет, сударыня, я с ним встретился и спросил, действительно ли он верит в те мерзости, о которых написал. Он сказал, что верит. «Тем лучше! В противном случае я бы приказал вас повесить», — был мой ответ. Я приговорил бездельника к ссылке на острова Сент-Маргерит и не буду держать его там долго, ведь он оскорбил только меня. Что касается вас, господин де Вольтер, то моя мысль была лучше, чем вы полагали. Вы можете зайти завтра к моему казначею: он выдаст вам определенную сумму в качестве помощи «Эдипу» до следующего вашего успеха.
— Ах, ваше высочество, как я вам признателен! Заботьтесь и впредь таким же образом о моем столе, но не думайте больше о моем крове.
Регент собирался ответить, но тут дверь открылась и лакей доложил о приезде графа Горна. Лицо принца тотчас же стало напряженным, а г-жа де Парабер сильно покраснела. Вольтер по-прежнему улыбался, но старался ни на кого не смотреть: его улыбка была слишком красноречивой.
XII
Вошедший молодой человек был необычайно красив и необычайно наряден; во всем его облике сквозило удивительное благородство, которое нельзя было не заметить. В его больших глазах с поволокой читалась мягкая грусть, роковая печаль, производившая неотразимое впечатление. Прежде всего юноша поклонился господину регенту с неуловимой гордостью, таившейся под глубоким почтением, затем г-же де Парабер с нарочитой церемонностью, потом мне и наконец Вольтеру, который поклонился в ответ, отходя в сторону. При всей своей неискушенности я почувствовала тут какую-то тайну и неловкость; казалось, каждому было не по себе, а господину герцогу Орлеанскому особенно.