— Я полагал, что вы в отъезде, господин граф, — наконец, произнес регент тоном господина, который вправе допрашивать и наказывать.
— Я действительно ездил в Германию, монсеньер, но уже вернулся.
— Между тем ваша семья ждала вас, сударь; ваша досточтимая матушка в своем письме обратилась к Мадам с просьбой отпустить вас, и мы пообещали отослать вас к вашему сиятельному брату.
— Простите, монсеньер, в этих словах небольшая ошибка: дела обстоят совсем не так, поэтому-то я и вернулся.
— Что это значит, сударь? — перебил регент с неподражаемым высокомерием. — Стало быть, я солгал?
— Боже сохрани меня от подобных мыслей, монсеньер! Я лишь хочу сказать, что вас ввели в заблуждение. Матушка вовсе не писала, чтобы меня отозвали, а моим родным были отправлены отсюда подложные донесения, вызвавшие у них тревогу по поводу моего поведения. Я ездил объясняться, видел эти послания, уличил клеветников во лжи и вернулся, не сомневаясь, что отныне никто не расстроит моих планов и не помешает моим развлечениям.
— Чего вам и желаю, сударь, однако убедительно прошу вас не встречаться с Мадам, которой явно не понравится пренебрежение к ее добрым советам и участию; вас ждет дурной прием.
— Я только что был у ее королевского высочества, и моя августейшая кузина приняла меня со своей всегдашней благосклонностью; она слегка побранила меня и тотчас же простила, пригласив к себе в другой раз, чтобы побеседовать о нашей дорогой Германии и наших родственниках.
Господин регент покусывал губы; молодой человек держался осторожно.
Маркиза перевела разговор на другую тему и попыталась вовлечь в него Вольтера, державшегося в стороне и наблюдавшего за происходящим с известной вам дьявольской улыбкой. Он заставил себя упрашивать, ибо в молодости Аруэ не был царедворцем. Ему нравилось, когда сильные мира сего являлись к нему первые, а он снисходил до них, не иначе как смеясь над их всемогуществом. В нем было нечто от фрондера и взбунтовавшегося мещанина. Он еще не стал тем поддельным дворянином, каким мы знали его впоследствии. Госпоже де Парабер надоело упрашивать Вольтера, и она взялась за меня:
— Посмотрите-ка, ваше высочество, какие красивые глаза и какие прекрасные волосы у этой провинциалочки! Поистине, есть чему позавидовать, тем более что она отнюдь этим не кичится и, несмотря на свою красоту, кажется такой же скромницей и простушкой, как если бы Бог сотворил ее уродиной, по образу и подобию г-жи де Бранкас.
Господин регент был слишком учтив, чтобы не посмотреть на меня после подобного приглашения; он повернулся в мою сторону, и его взгляд сказал мне больше, нежели г-жа де Парабер, возможно, рассчитывала. Я опустила глаза.
— Сударыня, — продолжал принц, — не приехать ли вам в Пале-Рояль? Я был бы очень рад видеть вас там почаще.
Я еще не овладела искусством говорить без слов и неопределенно обещать. Маркиза взяла это на себя:
— Завтра, монсеньер, завтра я отвезу се к госпоже Беррийской и вашему королевскому высочеству, но у нас есть бургундский муж, который не любит бодрствовать по ночам и желает, чтобы досточтимая супруга во всем следовала его примеру; у нас также есть родственница, у которой мы живем, считающая вас этаким антихристом, чертом с рогами и вилами, и, поскольку мы молоды, мы трепещем перед этими почтенными особами, мы не смеем!..
Господин регент слушал, наполовину опустив голову, и казалось, размышлял, собираясь принять какое-то решение:
— Господин дю Деффан, наверное, примерный военный, сударыня? Он состоял на службе и, как я понимаю, не станет гнушаться ответственным поручением?
Я покраснела до самых ушей; не будучи наивной, я понимала важность этого вопроса. Мне претило на него отвечать. Устранение мужа пугало мою совесть; я считала его своей опорой, сколь бы слабым он ни был; мне казалось, что, становясь соучастницей его удаления, я лишаю себя единственной возможности противостоять окружавшим меня соблазнам. Я хотела веселиться, стремилась стать светской дамой и без колебаний вступала в жизнь, совсем непохожую на ту, что знала до сих пор, однако мои помыслы не смели простираться дальше этого, по выражению г-жи де Севинье. Поэтому предложение принца меня напугало и встревожило.
Госпожа де Парабер с присущей ей женской проницательностью прекрасно все поняла; она вмешалась, прежде чем я успела ответить:
— Нет, нет, монсеньер, нет, что вы! Разлучить новобрачных, лишить эту молодую женщину ее покровителя! Не сейчас, еще слишком рано.