— Идите же сюда! Вас ждут, прекрасный победитель; сейчас мы будем ужинать, а там будет видно.
Господин де Рион молча поклонился сначала принцессе, а затем нам. Госпожа де Парабер была не той женщиной, чтобы долго выносить подобные церемонии.
— Поистине, сударь, — сказала она, — вы задались целью вывести из себя господина регента и замучить эту славную принцессу до смерти. Не все ли вам равно, если она наденет траур? Зачем вынуждать ее пренебрегать своими обязанностями из-за какой-то рубиновой диадемы?
— Я не знаю, что вы хотите сказать, сударыня; я никого не мучаю, и мне нет дела до рубиновых диадем, — с кислой миной ответил притворщик.
Что за странный вкус был у госпожи герцогини Беррийской!
— Вы благоразумно отрекаетесь от своих притязаний, сударь, однако вы можете говорить без всяких опасений. Госпожа маркиза дю Деффан не посторонняя; она слишком умна, чтобы не оценить положение; к тому же я не понимаю, почему вы сейчас таитесь, хотя показываете свою силу тем, кому не следует ее видеть.
Граф де Рион заимствовал у своего дядюшки г-на де Лозена одно правило, которое никогда его не подводило, хотя и было верхом наглости: он держался со всеми с подобострастной учтивостью, но с принцессой обращался необычайно грубо. Бывший фаворит Мадемуазель утверждал, что это лучший способ удержать царственную возлюбленную. Как-то раз, когда герцог рассказывал мне о своей превосходной системе, я спросила, когда же он воплотил ее в жизнь.
— В то время как вас любила Мадемуазель, вы сидели в Пинероло; когда она оплатила вашу свободу за счет своего наследства, вы потеряли к ней интерес, а когда несколько лет спустя перестали с ней встречаться, это, по-моему, тоже было в вашем духе.
Лозен не знал, что сказать в ответ. Начав говорить, я решила выяснить все.
— Правда ли, — продолжала я, — что однажды после охоты вы приняли внучку Генриха Четвертого за своего камердинера и приказали ей: «Луиза Бурбонская, сними с меня сапоги!»?
Герцог издал негодующий вопль:
— Помилуйте, сударыня, какой болван вам это сказал? Не вздумайте когда-нибудь еще это повторить, не то люди могут подумать, что вы знаетесь с лакеями. Чтобы я, Антуан де Номпар де Комон, говорил так с Мадемуазель! С Мадемуазель — самой гордой, самой надменной принцессой на свете! Те, кто передает эти дурацкие слова, наверное, забыли о Фронде, о взятии Орлеана и пушке Бастилии? Ах! Ей-Богу, если бы кто-нибудь, даже Людовик Четырнадцатый, даже самый милый ее сердцу любовник посмел обратиться к Мадемуазель с подобными словами, он бы не вышел от нее живым — она несомненно приказала бы выбросить его в окно; слава Богу, что она не подражала скорой на расправу Кристине Шведской, которую отнюдь не осуждала, а скорее оправдывала, говоря: «Раз этот человек проявил неуважение к королеве, она правильно его наказала, ведь он был ее слугой».
— Но вы, вероятно, не были ее слугой?
— Нет, я был ее мужем; это значит, что Луиза Бурбонская и Антуан де Номпар весьма походили друг на друга.
— Ну, я вижу, что вы куда искуснее говорите, нежели действуете, и это меня успокаивает, но для чего прививать вашему племяннику такие странные манеры? Кем вы собираетесь его сделать?
— Своим мстителем, черт побери! Мне надо свести счеты с домом Бурбонов; я держу на них обиду за тюрьму, ссылку и прочие невзгоды; эта милая герцогиня расплатится за остальных.
— Вы обязаны этому бедному дому Бурбонов не только этим.
— Чем же еще, сударыня?
— Очевидно, вашими деньгами. Разве самая солидная часть вашего состояния приобретена не за счет того, что вам дали Бурбоны?
У герцога на все был готов ответ, но на этот раз он онемел.
Вернемся, однако, в Люксембургский дворец, к этому невероятному ужину, о котором я не посмела бы рассказать, если бы при подобных сценах не присутствовали еще две сотни свидетелей.
Господин де Рион принялся шутить с маркизой, все время возвращавшейся к теме траура и диадемы и никоим образом не упускавшей своей добычи. Граф был недалеким человеком, он запутался в собственных словах, и от этого его настроение испортилось. Он по-прежнему вел себя безупречно с г-жой де Парабер, но с принцессой обращался так, что способен был довести ее до слез.
— Право, я не знаю, что делать, — сказала эта несчастная женщина, — я никак не могу вам угодить. По-моему, вы относитесь ко мне как к рабыне; ваши капризы мне в конце концов наскучат и…