— Баба-ба! Надо приструнить свою гордыню, сударыня, иначе вы будете и дальше делать только глупости и считать себя выше императриц. Ваши недавние выходки в Париже были небывалой наглостью!.. И это когда там находился король!.. Слышал ли кто-нибудь о подобной дерзости? А ваши гвардейцы в театре, а трон, сидя на котором вы принимаете послов! Оставьте, сударыня, оставьте, надо внушить вам, что вы сделаны из такого же теста, как мы, и время от времени напоминать вам о том, что вы топчете ногами, а не то вы можете стать хуже Сатаны и быть низвергнутой, как он; такое напоминание пойдет вам на пользу.
Госпожа Беррийская плакала от досады; эта необычайно властная и вспыльчивая женщина едва сдерживала свою ярость. Госпожа де Муши смотрела на все с легкой улыбкой, объяснившей мне многое. Я уже тогда была наблюдательной.
— Я пожалуюсь отцу, — в итоге заявила герцогиня.
— В этом нет никакой нужды, сударыня. Господину регенту незачем знать о том, что происходит между нами. Раз уж мои привычки вам не по нраву, я уезжаю, и это не составит для меня никакого труда. За исключением вас, я ничем не дорожу в этих краях; я вернусь в свои горы и буду охотиться там на зайцев и гоняться за волками. Поскольку вы отплатили мне черной неблагодарностью за всю ту приязнь, что я к вам питаю, я был бы не прав, продолжая вам докучать. Прощайте, сударыня!
— Нет, нет! — вскричала молодая сумасбродка и, заливаясь слезами, бросилась к своему мучителю.
— Ах, сударыня, позвольте ему уехать! Вокруг хватает статных молодых людей, достаточно сильных, чтобы сразиться с этим крепким малым, который вас так очаровал, достаточно умных, чтобы заткнуть ему рот, и достаточно грубых, чтобы издеваться над вами, как он; раз это вас забавляет, вы только выиграете от такой замены.
Но герцогиня относилась к этому иначе; она окликнула графа, и в самом деле собиравшегося уйти, и нежно ему сказала:
— Я надену рубиновую диадему.
— Надевайте хоть черта, если хотите, только не обращайтесь со мной так впредь, тем более в присутствии очаровательной дамы, которая видит меня впервые: что она обо мне подумает? Однако это вы во всем виноваты.
Я прекрасно помню, о чем тогда думала, но не скажу: вы и сами догадываетесь.
XIX
То, что я увидела в Люксембургском дворце, отнюдь меня не прельщало, и я была очень рада, когда г-жа де Парабер встала, собираясь уйти. Мы наблюдали за туалетом госпожи герцогини Беррийской, которая со слезами, причитаниями и вздохами водрузила на голову рубиновую диадему, утешая себя надеждой, что посол Баварии не появится раньше следующего дня.
— Тем временем, — прибавила принцесса, — он передумает, и нам придется иметь дело с другой его причудой.
— Ах, сударыня, — ответила маркиза, — как вы терпите от господина де Риона то, что я не позволила бы вашему досточтимому отцу!
— Ворон ушка, это нельзя сравнивать. Сегодня вечером я обещаю вам отужинать в Пале-Рояле и позабыть на несколько часов о том, что заставляет меня забыть обо всем на свете.
Принцесса произнесла несколько очень любезных фраз в мой адрес; она уговаривала меня приезжать еще; признаться, мне не очень-то этого хотелось, однако позднее я еще бывала у нее.
Когда мы сели в карету и остались одни, маркиза заявила с брезгливым видом:
— Тьфу! Все это мне противно; поистине, я думаю, госпожа де Сабран права.
— Что же сказала госпожа де Сабран?
— На днях, ужиная со всеми нами в замке Ла-Мюэтт у госпожи герцогини Беррийской, она произнесла меткие слова, которые невозможно забыть.
— Что же именно?
— Она сказала, что сначала Бог создал людей, а затем из оставшейся грязи слепил души принцев и лакеев. Это чистая правда, уверяю вас. Вот внучка французского короля, позволяющая какому-то некрасивому, глупому и бесталанному гасконскому последышу втаптывать ее в грязь лишь потому, что у него повадки грузчика и он будто бы ее бьет. Разве это не позор! Готова поспорить, что он уже заставил принцессу снять украшение и собирается подбить ее еще на какую-нибудь новую выходку. Она всегда была такой.
— Неужели?
— Конечно! Через две недели после своей свадьбы — не венчания, а… прочего, когда девице едва минуло шестнадцать лет, она влюбилась в Лаэ, конюшего господина герцога Беррийского; сначала принцесса ни в чем ему не отказывала, а потом не придумала ничего лучше как сбежать с негодяем, оставив свои алмазы у горничной и украв у отца пятьсот тысяч ливров, и упиваться романтической любовью в Голландии или Англии.