Мы украдкой смеялись над стариком; было необычайно забавно представлять себе господина герцога без носа. Герцогиня Менская оставалась серьезной; она ответила с важным видом:
— Сударь, это тем более надежное средство, что если лишить лицо господина герцога носа, то уж не знаю, что там у него останется.
— Во времена халдеев, мадемуазель, не допустили бы подобного произвола.
— Это вы говорите о носе господина герцога?
— Нет, мадемуазель, о нападках на завещание покойного короля; халдеи были беспощадны к бунтовщикам. Я читал, что Смердис, не маг, а другой Смердис, тот, что окривел в тюрьме, поскольку много плакал…
— Стал одноглазым?
— Он обрек себя каждый день ходить босиком на могилу своего дяди за то, что не исполнил его воли, и он ходил туда, мадемуазель.
— Вот еще один способ. Можно было бы каждое утро посылать господина герцога Орлеанского, господина герцога и других принцев в Сен-Дени босиком; хотела бы я посмотреть на это шествие. Однако позволю себе заметить, что родня Людовика Четырнадцатого не должна руководствоваться теми же правилами, что и дети Нимрода, и нам следовало бы равняться на чуть менее давние образцы.
— Ах, мадемуазель, разве может нынешнее племя соперничать с прекрасной древностью? Какие примеры для подражания, какие благородные цели в этом дивном прошлом, лишь бледной копией которого мы являемся!
Поднявшись, ученый завел речь о былых временах, то и дело прибегая к латинским и греческим словам, но ее высочество оборвала гостя, спросив, не угодно ли ему поступить на службу в Сорбонну.
— Я охотно направила бы вас туда, сударь, в знак благодарности за удовольствие, которое вы нам сегодня доставили. К сожалению, это зависит не от меня. Близится час богослужения, прощайте.
Этот человек, которого звали Бурден-старший (наконец-то я вспомнила его имя), вскочил, возмущенный тем, что его речам предпочли другое занятие.
— Я ухожу, мадемуазель, но если вы снова меня позовете, не рассчитывайте на меня: я больше не приду.
С этими словами он удалился.
Вот доподлинный рассказ об одном из ученых нашего времени; сам Мольер не побрезговал бы им для создания очередного шедевра.
XXIV
Эта сцена оказалась для меня хорошей приманкой; я искренне поверила в то, что мне преподнесли, и, когда мадемуазель Делоне предложила также встретиться с некой графиней, некой г-жой Дюпюи и неким аббатом Лекамю, которые собирались показывать чудеса и делать удивительные предсказания, я чрезвычайно обрадовалась и сразу же согласилась. Обитатели Со ликовали, меня же использовали в качестве ширмы. Обласканная господином герцогом Орлеанским, я не вызывала подозрений и могла бы при случае подтвердить, что мы не совершали ничего предосудительного, ведь меня туда пригласили и настояли на том, чтобы я осталась. То была превосходная выдумка; столь юная и неискушенная особа, как я, должна была попасть в западню. Что я и не преминула сделать.
— В таком случае, сударыня, вы будете ужинать с Делоне, — прибавила герцогиня Менская, — ведь эти знаменитые особы поддерживают отношения только с ней. Я же появлюсь за десертом, надев маскарадный костюм; если чародеи меня узнают, я прикажу выставить их за порог. Господин герцог Менский не одобрил бы подобных занятий; это годится лишь для господина герцога Орлеанского, который верит в чертовщину, лишь бы во что-то верить. Вы же ничем не связаны и позабавитесь вовсю.
Я все утро слушала принцессу, которая была очень остроумной и прекрасно умела забавлять. Она рассказала мне о своем ордене Пчелы и прибавила, что, к сожалению, теперь уже не устраивают былых великолепных церемоний, и поэтому меня нельзя возвести в рыцарское достоинство.
— Но нашим заботам придет конец, и мы к этому вернемся. Я надеюсь, вы увидите Со во всем его первозданном блеске; возможно, уже скоро… Если я выиграю тяжбу, — живо прибавила герцогиня, — мы станем богаче, чем прежде; господин герцог Менский перестанет бояться за своих детей, их состояние и будущее, и тогда мы будем спокойно веселиться.
Мадемуазель Делоне, числившаяся камеристкой ее высочества, на самом деле таковой не являлась. У нее не было никаких домашних обязанностей, за исключением того, что она должна была всегда находиться возле принцессы; между тем ее использовали скорее в качестве секретаря и наперсницы; она никогда не обувала свою госпожу и ни разу не приколола ей ни одной булавки; герцогиня Менская говорила:
— Мадемуазель Делоне считается моей камеристкой, однако мой ум лишь покорнейший слуга ее ума.