Тюремщик принял нас в маленькой темной комнате, освещенной одной коптящей свечой; там стояла промозглая сырость, сковавшая наши спины, подобно ледяному покрывалу. Меня била дрожь, а г-жу де Парабер бросило в жар. Тюремщик не дал ей закончить свою речь, если только ее слова можно было назвать речью. Добрый малый, закрыв глаза, отказался от золота, которое маркиза показывала ему горстями; он горел желанием его взять, но это было совершенно невозможно.
— Вокруг тюрьмы слишком много стражи, сударыня; за мной следят, с меня не спускают глаз, так что я даже не решаюсь заходить в эту камеру один. Чтобы передать узнику ваши письма и забрать у него ответы, мне придется прибегнуть к бесчисленным уловкам. Поверьте, сударыня, нечего и пытаться.
Госпожа де Парабер заливалась слезами. Сидевшая на убогой деревянной скамье, одетая в грубое платье, она была как никогда прекрасна: ее слезы казались жемчужинами. Тюремщик был взволнован:
— Послушайте, сударыня, и доверьтесь мне: отнесите эти деньги парижскому палачу; таким образом вы добьетесь, чтобы он избавил бедного господина графа от долгих страданий; боюсь, вы уже не можете помочь ему ничем другим, по крайней мере на этом свете; ваши молитвы понадобятся ему для загробного мира.
Маркиза плакала навзрыд.
— Сударь, сударь, позвольте мне хотя бы взглянуть на него в последний раз! Возьмите все мое золото, просите все что хотите.
— С позволения господина регента либо господина генерального прокурора; иначе это невозможно.
— О Боже, стало быть, графу суждено умереть, не простив меня!
— Напишите ему, — посоветовала я ей, — скажите ему правду, он все поймет.
— Нет, он слишком сильно меня любит и ничего не станет слушать.
Я подала маркизе перо и чернила; она набросала несколько почти неразборчивых слов, оросив их слезами. Тюремщик торопил нас изо всех сил: вот-вот должен был начаться обход, и нам следовало уйти, иначе мы все могли попасть в неприятное положение. В самом деле, пора было уходить, ведь чтобы добраться до фиакра, ожидавшего нас в отдалении, нам следовало пройти так, чтобы не столкнуться с ночной стражей, возглавляемой офицером.
Несчастная маркиза была в таком состоянии, что я не позволяла себе отойти от нее ни на шаг; я попросила поставить для себя кровать в ее спальне. Она заснула под утро, после душераздирающих порывов и судорожных рыданий, превозмочь которые удалось лишь усталости. Я тоже погрузилась в сон и, признаться, крайне в этом нуждалась. Около девяти часов в комнату влетела как вихрь бретонка и упала на колени перед своей госпожой, испуская страшные крики.
— В чем дело? В чем дело? — спросили мы в испуге.
— О! Сударыня, сударыня, какой ужас! Господина графа Горна в эту минуту колесуют.
— Боже мой, колесуют?
— Да, колесуют! Я только что была на Гревской площади и все видела, видела его страдальческое лицо и его перебитые конечности. Ах! Как же он страдает!
Маркиза закричала так, что я до сих пор слышу ее крики; она соскочила с постели и стала открывать ящики, доставая оттуда все, что попадалось ей под руку.
— Ступай скорей! Ступай! Он страдает! Вчерашний тюремщик — я помню его совет; он наверняка знал об этом гнусном вероломстве; ступай же!.. А я-то, я-то спала!.. Ах! Как же я труслива!.. Отнеси все палачу, чтобы он положил конец этой агонии, умоляю, и возьми мою карету, возьми все, что захочешь, только поспеши. Что касается меня, то я поеду к регенту и…
— Сударыня, подумайте…
— О чем, по-вашему, мне следует думать, сударыня? Я могу думать только о том, кто умирает, и о том, кто его убил. Дайте мне накидку, дайте что угодно! Ничего не нужно, если ничего нельзя найти. Я уезжаю.
Полуодетая, простоволосая, маркиза, наспех обувшись, бросилась к лестнице, мгновенно скрылась из вида, а затем вскочила в карету одного из откупщиков, приехавшего договариваться с ее управляющим, которого она встретила во дворе, и приказала отвезти ее в Пале-Рояль.
Госпожу де Парабер отказались допустить к принцу, дверь которого была закрыта. Маркиза с такой силой стучала и толкала придверника, преградившего путь, что ей удалось войти. Аббат Дюбуа работал вместе с господином регентом.
— Ступайте вон, сударь! — сказала она аббату, словно лакею.
— Я жду распоряжений его высочества, сударыня.