— Прикажите этому человеку выйти, сударь, а не то я открою окна этих покоев и стану кричать с балкона о том, что происходит и что представляет собой регент Франции.
— Я вас покидаю, монсеньер, сцена обещает быть бурной, — тихо произнес кардинал.
Регент нахмурил брови; ему явно хотелось уйти вслед за своим министром, однако так далеко его твердость не доходила.
— Монсеньер, — запальчиво продолжала маркиза, — вы полагаете, что долг принца отличается от долга дворянина?
— Что вы хотите сказать, сударыня?
— Я хочу сказать, что дворянин не может нарушить свое слово, ибо иначе ему угрожает бесчестие, а вы, Филипп Орлеанский, первый принц крови и регент королевства, вы нарушили свое слово дважды.
— Сударыня!
— Вы трус и подлец, монсеньер!
Маркиза страшно разбушевалась; когда она рассказывала об этой сцене, меня мороз по коже подирал. Регент начал сердиться, но сдержался, ибо чувствовал себя виноватым; он лишь сказал ей в форме предупреждения:
— Выбирайте выражения, сударыня!
— Нет! Я ничего не стану выбирать, и вы будете меня слушать. Вы не сдержали данное мне слово, и, хоть я всего лишь женщина, это называется вероломством. Вы не сдержали своего обещания дворянству; мы, дворянство и я, этого не забудем. Вы убили невиновного, вы опозорили его и свою семью, вы облили себя грязью!
— А вы, сударыня, разве вы не нарушили своего слова? Разве вы не обещали прекратить всякие отношения с узником? Разве вы ему не писали? Вот ваши письма. Не пытались ли вы устроить ему побег? Я ответил на ваше вероломство своим; возможно, я был не прав, но эта вина лежит и на вас. Если бы не вы, я спас бы графа от смерти; если бы не вы, если бы не эти улики, которые стали известны мне сегодня ночью и из-за которых я и отдал этот приказ, о чем сожалею, граф избежал бы такой пытки… Слишком поздно!
— Сударь! Сударь! — вскричала маркиза, не помня себя от отчаяния. — Еще не поздно, вы еще можете его спасти, и вы его спасете!..
Один из дворцовых офицеров постучал в дверь и вошел по приказу регента, с радостью прервавшего этот тягостный разговор.
— В чем дело? — спросил принц.
— Ваше высочество, господин начальник полиции просит передать господину регенту, что все особы, имевшие честь обратиться к нему с прошением, только что прибыли на Гревскую площадь в траурной одежде, в каретах, обитых черным сукном, и молча наблюдают за казнью господина графа Горна, ожидая, когда осужденного снимут с колеса, чтобы увезти его тело и отдать ему последний долг. Какие распоряжения будут у вашего высочества?
— Граф умер?
— Да, ваше высочество; его подвергли пытке, прежде чем колесовать вместе с шевалье де Милем.
Когда г-жа де Парабер услышала эти слова, она жалобно застонала, и, не обращая внимания на офицера, как подкошенная рухнула на диван.
— Скажите, чтобы тело отдали родным графа, и пусть они получат возможность делать все, что им будет угодно.
Маркиза лежала, свернувшись клубочком; лицо ее было скрыто разметавшимися длинными волосами. Когда офицер ушел, она огляделась по сторонам; черты ее бледного искаженного лица пылали столь яростным гневом, что принц невольно опустил глаза.
— Вы слышали, господин регент, что сейчас было сказано: в данную минуту вся французская знать находится на Гревской площади, прилюдно протестуя своим присутствием и даже своим безмолвием против клятвопреступления регента Франции и призывая его за это к ответу.
Господин герцог Орлеанской отшатнулся от маркизы, ибо в ее глазах сверкало пламя и она казалась воплощением правосудия.
— Вы убили господина Горна, потому что я его любила! Ну да, я его любила! Я все еще его люблю, люблю как никогда, теперь, когда он для меня умер, сейчас, когда в довершение моего позора вы заклеймили мое имя кровавым пятном; я никогда вас не прощу, так и знайте!
— Вы ошибаетесь, сударыня, моя воля отнюдь не помутилась от ревности. Если бы граф Горн остался безнаказанным, с системой было бы покончено…
— Рассказывайте это другим, которые, конечно же, все равно вам не поверят, но только не надо рассказывать это мне, сударь. Как вы смеете повторять это мне в глаза? Ах! Я уеду, я оставлю этот двор; я не желаю больше ни одного дня принадлежать дворянину, не имеющему ни стыда, ни совести.
Это не устраивало господина регента; он не ожидал такой трагической развязки — обычно ничто не заканчивалось в Пале-Рояле трагически. Филипп Орлеанский избавился от соперника под давлением Лои Дюбуа, поскольку сам он был неспособен на месть и жестокость; теперь он в этом раскаивался, ибо не учел, насколько серьезным было положение: отчаяние и угрозы маркизы указывали ему на то, что он, как правило, отказывался видеть и от чего он отворачивался и теперь.