— Я не останусь, — повторяла г-жа де Парабер, — отныне ваши оргии и развлечения мне претят; я вас презираю и ненавижу. Я скроюсь в каком-нибудь монастыре, и никто больше обо мне не услышит.
— Вечная скорбь, маркиза?.. Ах! Это слишком большой срок для такой хорошенькой головки. Эти красивые глаза не смогут вечно плакать.
Регент пускал в ход шутки и комплименты — обычное оружие в подобных мелких стычках, к которым он привык, но на этот раз ему суждено было потерпеть поражение. Маркиза смерила его гордым взглядом и вышла из кабинета, с крайне оскорбительным презрением бросив под конец: «Мне вас жаль!»
Госпожа де Парабер вернулась домой в ужасающем состоянии — вряд ли она выглядела бы хуже после шестимесячной болезни. Я встала и оделась, беспокоясь о подруге и не зная, что предпринять.
— Ах! — воскликнула она. — Пойдемте, пойдемте! Я хочу взглянуть на него еще раз.
И, не давая мне времени ответить, маркиза потащила меня вниз по лестнице и втолкнула в карету откупщика, не ожидавшего подобной чести; он сел рядом со мной и крикнул кучеру:
— На Гревскую площадь!
Я ничего не понимала, кроме того, что г-жа де Парабер везла меня туда, куда мне совсем не хотелось ехать, где она могла устроить публичный скандал, в котором я отнюдь не была склонна участвовать, и как можно спокойнее сказала об этом маркизе. Она ответила:
— Оставьте! Оставьте! Вы будете там в приличном обществе.
Затем моя спутница откинулась назад, в глубь кареты, уткнулась лицом в носовой платок и снова зарыдала. Я бы ни за что не поверила, что она способна столь искренне и сильно страдать. Должна сказать, что я ее не понимала, и даже тогда мне казались совершенно неуместными переживания из-за любовника, в отношениях с которым ей вовсе не стоило признаваться… Но в чем только не признавалась г-жа де Парабер?
Мы двигались вперед довольно медленно, потому что на улицах собрались огромные толпы; чем ближе была Гревская площадь, тем больше возникало препятствий. Вереница карет казалась нескончаемой. Наконец, мы увидели площадь с возвышавшимся на ней орудием пытки. Маркиза высунула голову и стала смотреть; ее слезы иссякли.
Когда конные стражники увидели двухместную карету финансиста, они бросились к лошадям, преграждая нам путь, и крикнули кучеру, чтобы он свернул на другую дорогу. Кучер застыл на козлах; он никогда не видел подобного зрелища и не знал, что делать. Госпожа де Парабер ринулась к дверце кареты и велела кучеру ехать дальше. Стражники расхохотались и заявили, что лишь родные графа вправе приближаться к площади и что у какого-то сборщика податей явно нет ничего общего с семейством Горнов.
— Брось, — сказал один из этих негодяев, — это благородное семейство убитого еврея приехало насладиться местью.
Маркиза слышала эти слова; она в одно мгновение снова вскочила и бросила окружавшей ее толпе поистине странный вызов:
— Я маркиза де Парабер! Пропустите меня.
— Любовница регента! — послышалось несколько голосов вокруг кареты.
— Ну да, любовница регента, если на то пошло, лишь бы мне уступили дорогу.
В ответ не раздалось ни слова; солдаты молча посторонились, и мы проехали. Прекрасное лицо маркизы, искаженное страданием, ее растрепанные волосы, небрежный туалет и глаза, полные слез, говорили этим простым и грубым людям о безутешном горе, внушающем к себе уважение всегда, даже если оно сопряжено с постыдным положением.
Мне никогда не забыть того, что я тогда увидела; мои бедные потухшие глаза запечатлели эту картину в моей памяти. То было странное и бесподобно жуткое зрелище.
Мне не забыть Гревской площади, где перышку было негде упасть, городских лучников с их протазанами, окружавших или стороживших эшафот, где еще корчился и кричал от боли шевалье де Миль, громко просивший прощения у бедного графа, который его уже не слышал, и винивший только себя в ограблении и засаде; толпа пришла от этого в волнение и роптала, но это не могло воскресить невиновного.
Все окна, вплоть до самых крыш, облепили зрители и зеваки, жадно смотревшие на страдания и гибель на колесе одного из князей Священной Римской империи, которого не уберегли от смерти ни его имя, ни отсутствие вины.
Наконец, мне не забыть карет, обтянутых черным сукном, с гербами всех знатных родов, карет, в которых безмолвно сидели с мрачными скорбными лицами самые важные вельможи Европы, облаченные в траур, таким образом выражая протест против вероломства принца, повелевавшего в государстве; эти кареты медленно следовали за экипажем маркиза де Креки, куда только что со всевозможными почестями и церемониями поместили тело г-на Горна, чтобы отвезти его в приготовленный для прощания с ним зал дворца Креки, где оно должно было покоиться на парадном ложе в течение десяти дней.