— Я отказываюсь, сударыня. Я отказываюсь, друг мой.
Я подумала, что они сошли с ума, по-своему лишились рассудка, но не стала ничего говорить. В некоторые дела не стоит вмешиваться.
— Дорогая Аиссе, только не говорите, что вы отказываете мне в счастье, я никогда в это не поверю.
— Вы будете правы, если не поверите, но я ни за что нс соглашусь сделать вас несчастным!
— Аиссе! Милая Аиссе!
Смелый, отважный человек, которого ни на мгновение не устрашили бы ни пушки, ни мечи, плакал. Боже мой! До чего же слабы благородные сердца перед лицом своих чувств!
— Не отчаивайтесь, шевалье, Бог свидетель, что каждая из ваших слез для меня страшнее удара кинжала; ничто не заставит меня с вами расстаться, пока я жива, кроме вашей воли. Что вам еще надо?
— Надо, чтобы вы принадлежали мне перед людьми, как уже принадлежите перед Богом; надо, чтобы никакая человеческая прихоть не смогла нас разлучить; надо, чтобы я был уверен в своем счастье всегда, как уверен в нем сейчас. Неужели вы настолько жестоки, чтобы отвергнуть меня?
— Мой шевалье, вы рассуждаете, как человек, влюбленный две недели, — продолжала Аиссе с очень кроткой и грустной улыбкой, исполненной преданности и нежности, — если бы я вышла за вас замуж, вы отдали бы свое имя рабыне, дочери погонщика верблюдов, женщине, всеми подозреваемой в том, что она принадлежала своему хозяину и вела себя дурно; словом, я недостойна вас, шевалье д’Эди; ваша семья отказалась бы от нас, и она была бы права; я не допущу, чтобы из-за меня с вами приключилась какая-нибудь беда или несправедливость.
— Беда! Ах! Да разве существует что-нибудь страшнее этого? Несправедливость! Что может быть хуже вашего отказа? Значит, вы меня презираете?
— Я вами восхищаюсь, я вас боготворю, я вас обожаю и всегда буду гордиться тем, что вы сочли меня достойной стать вашей супругой. Единственный доступный мне способ доказать, что я этого заслуживаю, — попросить вас забыть об этом предложении.
— Вы слышите, что она говорит, вы видите ее, сударыня; она умирает от горя, она умирает от угрызений совести, ибо ее мучает совесть, она страдает из-за моего счастья, хочет отнять его у меня и расстаться со мной, жестокая!
Влюбленные заключили друг друга в объятия и принялись утешать друг друга необычайно трогательными словами, которые могли бы исторгнуть слезы даже у статуи.
Однако Аиссе упорствовала. Чтобы ее разжалобить, шевалье завел речь о дочери и стал доказывать, какую пользу принесет ей этот брак.
— Какую? Это ничего ей не даст. К моей дочери будут лучше относиться, ее будут больше уважать, если она останется только вашей, а ее ничтожная мать останется в тени. Ведь если вы не женитесь на мне, то не женитесь ни на какой другой женщине.
Аиссе была удивительно мудрой и рассудительной; она жертвовала своим будущим ради будущего своего любовника, и, как он ни настаивал, она осталась непреклонной.
Шевалье каждый день предпринимал новые попытки убедить ее и упрекал нас всех за то, что мы не в силах помочь ему в этом; он говорил, что мы бессердечные люди и желаем им смерти, раз никто из нас не может ее уговорить.
Госпожа де Виллет и лорд Болингброк старались изо всех сил. Признаться, я усердствовала меньше. Этот союз казался мне по меньшей мере ненужным; я считала, что молодые люди без того счастливы и на своем месте. Брак был мне в высшей степени ненавистен, мой собственный мне так опротивел!
Это продолжалось несколько месяцев, до тех пор пока волею случая между влюбленными не встала еще одна особа; ее появление ускорило трагическую развязку и положило конец этому чрезвычайно красивому и сентиментальному роману.
Я не могла бы так любить и всегда благодарила за это Бога: по-моему мнению, безумная любовь ниспослана мужчинам и особенно женщинам, чтобы их покарать и сделать несчастными. Я не видела ни одной подобной страсти с благополучным исходом, а ведь мне уже больше восьмидесяти лет.
Это предупреждение моему хорошенькому секретарю!
(Госпожа рассуждает о любви так же, как о красках. Она слепа и никогда не любила.)
XLII
Я довольно долго ничего не писала, так как чувствовала себя хуже, чем обычно. Только что мне перечитали последние страницы моего повествования, и я с удивлением убедилась, что все в нем не так, как должно быть. Временами мне изменяет память; мне должны напоминать о том, что я уже говорила, а мой юный секретарь женского пола превосходит забывчивостью мою беспамятность (по-моему, я придумала новое слово). Эта особа не предупредила меня, что в истории мадемуазель Аиссе встречаются весьма досадные повторы и перестановки. Однако я не могу вносить никаких поправок, не переделывая текст целиком, а время не ждет: мне хотелось бы закончить эти мемуары прежде чем я умру, и неизвестно, сколько еще дней мне отпущено.