— По-моему, с дамой не приключилось ничего неприятного, — откликнулся его спутник, — она очень весела, и у нее прекрасный аппетит.
— Но этот наряд… это одиночество…
— Ну, этот наряд, это одиночество… должно быть, очередной каприз красивой женщины или, возможно, какое-нибудь свидание…
— Свидание! — воскликнул мой друг, бледнея и окидывая взглядом все вокруг в поисках вероятного соперника.
— О нет! — не задумываясь ответила я. — Представьте себе, никакое это не свидание. Возможно, это каприз…
Ларнаж перевел дух. Я начинала приходить в себя; при всей своей молодости я не была такой робкой, как он.
— Присядьте, господин Ларнаж, — продолжала я, — если вы никуда не спешите. Кто этот господин?
— Это мой приятель Формой, друг человека, который вам очень нравится, — господина де Вольтера.
— Стало быть, вы дружите со всеми, сударь?
— Я не дерзнул бы притязать на роль вашего друга, сударыня, это опасная роль.
— Храбрец устремляется навстречу опасности, чтобы победить.
— Ах, сударыня, что за грустная победа!
Он снова рассмеялся. Этот бедняга Формой был очень веселый малый, особенно в ту пору, когда он был еще совсем молод и удивительно хорош собой.
Ларнаж был явно недоволен непринужденностью своего друга и завидовал ему, будучи не в силах с ним соперничать. Он мог только смотреть на меня. Ну а меня в ту минуту больше устраивали бесцеремонные манеры его друга.
— Вы уже обедали, господа?
— Нет, сударыня, мы даже не завтракали.
— Не угодно ли вам присоединиться к моей трапезе… однако с одним или даже с двумя условиями?
— Какими?
— Вы разрежете цыпленка, а господин Ларнаж развеселится.
— Разрезать цыпленка?! Беру это на себя. А вот развеселить Ларнажа — затея другого рода, и я за это не возьмусь.
— Почему?
— Почему? Не знаю, стоит ли вам это говорить, сударыня.
— И все-таки скажите.
— Вы не рассердитесь?
— Нет.
— Что ж, надеюсь. Маркиза в ситцевом платье, короткой юбке и соломенной шляпе, уплетающая в одиночестве каплуна, сидя на берегу ручья, в лесной чаще близ Виль-д’Авре, вряд ли расположена сердиться. Поэтому я скажу.
— Формой! — с умоляющим видом воскликнул Ларнаж.
— Повторяю, я буду говорить, и тебе не придется потом так уж на это жаловаться.
— Погодите, сударь! Прежде чем приступить к этому спорному вопросу, мне, при моем любопытстве, хочется кое-что выяснить. Я должна знать, куда иду, чтобы чувствовать себя свободно. Вас зовут Формой, вы друг господина Ларнажа, вы друг господина де Вольтера, и я в этом не сомневаюсь; но кроме того? Что вы делаете? Чем занимаетесь на досуге?
— Сударыня, я нахожу этот вопрос очень легким и охотно на него отвечу. Я работал писцом у метра Алена, стряпчего с улицы Пердю, что возле площади Мобер, но мне там не нравилось, и некоторое время назад я оттуда ушел. Сейчас я принадлежу самому себе. Мои родители, которые живут в Руане, хотели бы, чтобы я вернулся домой, но я не склонен их слушать, а теперь тем более, ибо в нормандских лесах наверняка не водятся такие дриады, как вы; наши нормандские маркизы куда реже стремятся к одиночеству, и их не встретишь без провожатых.
— Здесь их тоже не встретишь, сударь, и я не знаю ни одной другой дамы, способной, подобно мне, пренебречь общепринятыми правилами.
— Зато они способны на совсем другое.
— Речь идет не о них, а о нас, сударь. Вам пора резать цыпленка.
— Сию минуту, я к вашим услугам.
— Еще я собираюсь предложить вам пирог, приготовленный хорошей мастерицей, фрукты и бургундское вино; еда простая, но это лепта вдовы.
Мы с Формоном начали обмениваться комплиментами, а Ларнаж все время молчал. Лишь его глаза говорили, да еще как красноречиво!
Продолжая отделять крылья от цыпленка, Формой поглядывал по сторонам; он заметил наше смущение и начал забавляться, еще больше вгоняя нас в краску:
— Сударыня, я не рассказал вам о причинах грусти Ларнажа.
— Ах! В самом деле, слушаю.
— Так вот, Ларнаж грустит, потому что он влюблен.
— Влюблен?! А мне кажется, что его скорее разбил паралич, — ответила я, стараясь держаться непринужденно.
— Да, сударыня, любовный паралич.
— Значит, господин Ларнаж давно влюблен, ибо он был таким уже…
— Да, сударыня, Ларнаж был таким уже много лет назад; с тех пор он хранит в своем сердце эту любовь, не помышляя ни о чем другом. Правда, сначала он любил девицу, а теперь это замужняя дама.
— Ах! Он ей изменил?..
— Нет, изменился его кумир.