— Это ты от Художника набралась?
— Нет, мы и сами с усами. А знаешь, — Лёля вдруг как-то погрустнела, и взгляд ее стал грустно-задумчивым. — Жаль всё-таки, что у него ничего не получилось с той девушкой. Может, образумился бы и забыл бы про свой пикап.
— Думаешь, мог бы?
— Да ведь каждый из нас мог нормальным бы быть человеком… Хорошо, что не вышло так, и все мы такие, как есть, — вздохнув, продекламировала Лёля строчки из песни. И отвела глаза куда-то в сторону.
Снег валил мокрыми хлопьями, коварно норовя пробраться за шиворот. Я поёжилась. Вроде бы, зиме пора заканчиваться, но она как будто об этом не знает. Может, ей никто не сказал? Забыли предупредить? Или она нарочно так, из вредности?
Я в детстве тоже частенько не слушалась родителей и делала всё наперекор. Нарочно. А еще мечтала сама побыстрее стать взрослой, чтобы самой за себя все решать. Собственно, я и тогда все сама решала, но у родителей (и вообще взрослых) нередко по этому поводу было другое мнение.
Для взрослых вообще все имеет другое значение. Например, даже зима для них — это не «снежинки», «горки», «сугробы» и «весело», а «холодно» и «можно заболеть».
А я мечтала, что вот когда мне будет лет эдак 25, и будет у меня муж-красавец, который будет обожать меня и на руках носить, и двое детей, и отличная работа, которую я буду любить, и сама буду вся такая блистательная, успешная и уверенная в себе бизнес-вумен, то вот тогда-то…
Не помню, что именно должно было бы случится тогда. Да теперь это и не важно.
Потому что из всего перечисленного выше, сбылось только одно — мне действительно скоро 25.
И я стала взрослой.
Хотя, это еще спорный вопрос…
А на дворе февраль. Но зима никак не хочет заканчиваться. Ей, наверное, никто не сказал. Как и нас всех в детстве забыли предупредить, что… А может, и предупреждали, только мы не слушали.
Снег летит из-под колес проезжающих мимо автомобилей. Смешиваясь с грязью, он становится грязно-серого цвета и лежит на обочине дороги застывшей неопрятной кучей. Странно, ведь еще совсем недавно он был изумительно белым и сверкал на солнце. А теперь…
На дворе февраль. У Лёльки долгожданные каникулы после зимней сессии. Она целыми днями пропадает где-то с друзьями и подружками. О том, что у нее происходит, я узнаю в последнее время только из ее дневника, куда захожу порой от скуки. Ну и изредка она забегает ко мне сама ненадолго.
В одну из таких мимолетных встреч я и услышала случайно тот телефонный разговор, ставший для меня первым тревожным звоночком.
Лёля немного смутилась (как мне показалось), когда у нее зазвонил телефон, и она, взяв трубку, увидела — кто звонит. Мы сидели у меня на кухне, допивали горячий чай, которым я пыталась её согреть, прежде чем ей снова предстояло заняться обмораживанием различных частей тела в 15-градусный мороз по пути к репетитору.
— Привет, Лёлик!
— Здравствуйте, господин Художник!
— Соскучилась?
— Знаешь, как-то не успела еще. Мы же только вчера общались.
— А сколько тебе нужно, чтобы соскучиться? Месяц? Хорошо, в следующий раз позвоню в марте…
— Эй, ты что? Я же пошутила. И я…
— Соскучилась?
— А ты?
— Я первый спросил.
— Ну, не знаю… не совсем еще…
— Я тоже. Ни капельки!
— Вредина! А зачем тогда звонишь?
— Нравится, как ты называешь меня врединой. Хотел услышать еще…
— Соскучилась!!!
— Я тоже. Ты мне приносишь хорошее настроение.
— Будешь издеваться — заберу его с собой обратно, когда уйду.
— А разве ты уже уходишь?
— Да, мне еще надо к репетитору сегодня. Будет меня мучить весь вечер. А ты что будешь делать?
— Буду завидовать твоему репетитору.
Художник говорил громко, так что я, сидя рядом, хорошо слышала весь их разговор. Лёля смущенно улыбалась каждой его новой реплике, а он… я не видела его, но, судя по голосу, в его глазах в это время плясали тысячи насмешливых искорок.
Я не следила за нитью разговора. Я смотрела, как менялось Лёлькино лицо.
— Я даже не знаю, Найджел… Для этого ведь придется ехать в Дзержинск, да?
— Испугалась? Правильно, бойся меня!
— Ну что ты меня постоянно дразнишь?!
— А что с тобой еще делать? Пороть уже поздно, да ты и не дашься…