— Сейчас?! Мы с Чеховым хотели на дуб залезть. Может, вечером?
— Вот в резюме дополнишь, что по деревьям ползать умеешь, а сейчас собирайся. — Саша хлопнул по плечу Есенина и накинул короткую черную джинсовку.
На улице свежо, только что прогремел октябрьский ливень, капал лишь небольшой дождик, солнце еще не собиралось вылезать из-под одеяла нежных туч. Все вокруг было пронизано влагой, она словно даже оседала на руки, и волосы Вани быстро стали кучерявыми, густыми и пушистыми. Кажется, перебирая их, он даже забыл, куда направляется, ведь в метро по привычке чуть не сел в сторону центра, где находился университет. Сашка, смеясь, оттянул Ваню на нужную платформу. В метро горели приглушенные фонарики ламп — на «Улицу 1905 года» коварные руки технологичных перестроек не дошли, и, надеюсь, не дойдут.
Булгаков потушил сигарету около небольшого, но, очевидно, очень симпатичного бара и кинул ее в неглубокую лужу.
— Есенин, жди меня здесь. Приготовь документы.
— Какие документы?
— Ваня, паспорт, резюме. — повернул в его сторону голову Булгаков. — Ты же взял документы? — он начал грозно надвигаться к другу.
— Взял, взял. Только они дома.
— Господи, Есенин, в кого ты такой дурачок? Я попрошу Витю донести их до «Улицы», поехали назад.
Есенин стыдливо спустился вниз, потирая рукав. Неприятно, что заставил друга тащиться в такую даль, а еще неприятно, что его всегда выставляют дураком или просто легкомысленным. Ваня сложил руки на груди и молча уставился в стену, поджав брови.
«Почему они так со мной? Я же все делаю, чтоб меня любили», — думал он, слушая рокот колес и возмущенные вздохи Булгакова.
Витя, смеясь, передал документы, и все повторилось заново: поезд, вздохи и ужасные мысли, что, может быть, его никто и не любит в этом мире.
— Саш, вы меня любите хоть немного? — пропустил пару кашлей Ваня, не смотря в сторону друга.
— Мы тебя обожаем.
«Однажды я должен был понять, что все меня обожают, но никто не любит», — пронеслось в голове парня, из-за чего тот сильно напрягся.
— А что?
— Ничего. Просто спросил. — усмехнулся Ваня горькой и тяжелой ухмылкой.
И снова Булгаков и Есенин стояли напротив деревянных дверей бара, первый снова убеждал второго заготовить бумаги, молча стоять и ждать возвращения товарища. У Хеттского не было сил пререкаться, слишком сильно глубокие мысли лишили желания вообще что-то говорить. Да, в принципе, сейчас-то их и не было в голове — они прятались в груди комком тревоги, растворяющимся так же быстро, как и появившимся. И через две минуты Есенин снова улыбался, стучал ногой по асфальту и курил сигарету. Булгаков коснулся его плеча, указал в сторону дверей, а Ване и объяснять не нужно: спокойно пошел внутрь.
Не прошло и пяти минут, как Хеттский вышел, вытягивая из пачки новую сигарету. Саша поджал брови и подошел к беспечному товарищу.
— Ты так быстро?
— Меня не взяли.
— Странно… У нас еще четыре бара, погнали.
Ваня, легко подпрыгивая, пошел следом, наступая на лужи полной ногой, заставляя воду заливаться в кроссовки.
И снова такой же итог: Саша поговорил с кем нужно, расхвалил своего товарища, а тот вышел через несколько минут, закуривая новую табачную палочку. Булгаков не понимал, что он делает не так, и винил в первую очередь себя: Есенин-то не глупый, выкручиваться и говорить умеет.
— Вань, в следующем план такой, максимально неприятный. — Булгаков поморщился, доставая из кошелька купюры и засовывая в руку товарищу. — Ты понимаешь, что делать, если что-то пойдет не так во время собеседования. Тьфу ты, стыдно самому… — Саша уткнулся лицом в руку.
Но, черт побери, даже этот надежный, как швейцарские часы, план провалился! Булгаков чуть ли не за волосы себя тряс, когда Ваня выскочил и из этих дверей. Однако, хотя бы на десять минут позже чем в прошлые разы.
— Не взяли?
— Не-а.
— А деньги где?
Есенин протянул купюры и мелочь.
— Так, тут не хватает. Было две купюры, теперь больше и откуда-то монеты. Вань?
— Я пива купил. — пожал плечами рыжий. — Вот и задержался.
— Ваня, мне кажется, в тебе проблема.
— Ничего нового… — промурлыкал под нос Есенин.
— Я с тобой побуду на следующем собеседовании.
У Хеттского опять не было сил спорить. Он лишь молча шел по тоскливой Москве, глядя в лужи, поднимая глаза к небу. Где же солнце? Почему его нет? Неужели, начинается ненавистная зима? Под ногами не хрустели, а шикали мокрые листья, испачканные грязью. Булгаков не смотрел в сторону друга, его мысли были дома, в тепле. Перспектива прогулки никогда не радовала, а здесь в такую погоду шляться по всему городу.