Солнце будто присело рядом, осветив всю тишину между Ваней и Сашей. Молчание взлетало вместе с пылью, мелькало перед глазами и остывало в волосах. Булгаков и Есенин просто молча смотрели на друг друга. Пробегала вся жизнь, даже моменты, про которые оба решили забыть, даже драки, даже ссоры. Сашка, смотря в эти веселые голубые глаза, контрастирующие с рыжими локонами, снова почувствовал себя слабым и восхищенным мальчишкой. А может, таким и оставался? Ваня откинул голову назад, но также смотрел на друга. Наверное, в этом дыхании и пряталась та искренность, за которую в обществе мужчин бы наругали. Но эта квартира, вроде бы находящаяся в центре, казалась самым отдаленным кусочком звезды, парящим во вселенной, сюда никогда никто и не заглянет, здесь будет жить солнце и дружба.
— Одной мы крови, Сань. — Есенин скинул окурок в пепельницу. — Ты же поймешь, если что-то пойдет не так? — он поднял фарфоровое лицо, лишенное даже тени смеха, звучавшего раньше.
Булгаков не стал спрашивать, он и так все прекрасно знал.
— Я уже все понял, Вань.
— Если все зайдет слишком далеко, ты увидишь?
— Увижу. — Булгаков поднялся, подал руку Есенину и молча посмотрел в окно на освещенный бульвар. — Я очень сильно люблю тебя.
— И я тебя, Саш. Идем назад. — грустно улыбнувшись, рыжий открыл дверь балкона.
Состояние диалога не изменилось, все такой же наигранно добрый Коровьев и печальный Базаров, уткнувшийся в свои мысли. Слава богу, девушка уже собиралась покидать квартиру и вылетать, как птичка, в жестокий внешний мир. Не дождавшись теплых объятий от друзей парня, она выбежала из квартиры.
— Ну? Как вам она? — улыбаясь, произнес румяный Чехов.
— Скажем честно. Такое себе.
— Соня Мармеладова. — хихикнул Булгаков.
— Вы чего? Вика — прекрасная девушка.
— Да мы все понимаем, Женя, но любовь затмила тебе голову. У нее нет амбиций, она ничего не хочет делать и не знает, жив ли Достоевский.
— А он, между прочим, ее написал! — поднял палец Есенин, толкая локтем Сашу.
— Помолчите вы оба. Чехов, подумай, пожалуйста, нужно ли тебе такое будущее. — лояльно прервал их Базаров.
Женя молча кивнул, пробормотал «я вас понял» и ушел в свою комнату, наклонив вниз тяжелую голову. Ваня постарался заскочить за ним, но Коровьев оттащил, прислонив палец к губам. До самого вечера компании пришлось, поджав ноги, сидеть на кухне за десятой чашкой чая и смотреть в окна или друг на друга. Сказать никто ничего не мог, но общая идея ветром неслась в головах — мы сделали правильное решение, лучше прямо высказать мысли, чем подставлять друга на верную гибель. Стемнело. В комнате Чехова и Есенина потух свет. Саша заснул на подоконнике, Базаров поплелся чистить лягушку в свою комнату, Коровьев с Есениным молча направились курить. В этих десяти минутах не было такой чуткости, как между Сашей и Ваней, но сияло настоящее понимание и уважение.
— Спокойной ночи, брат.
Адам хлопнул по руке друга и статно направился в свою спальню. Ваня остался один. Тишина врезалась в уши, передавила горло, как туго завязанный шарф, в голове заструились горные речки тревоги, повалили водопады страха и боли. Мозг превратился в клубок шипящих черных змей, собранных из всех потаенных мыслей, что не слышно в шуме смеха. Есенин дрогнул, кинул недокуренную сигарету в окно, запрыгнул на кровать, трясясь, тяжело упал на яркую подушку и начал пытаться закрыть гудящие уши, словно это могло помочь. Как? Почему? Я не должен… Это все ложь. Мыслей много, они проедают легкие, стремятся к маленькому, бьющемуся не по своей воле сердцу, глаза наполняются страшными слезами, а вместо спокойных вдохов и выдохов звучат громкие, шумные, свистящие стягивания груди, как у астматика. Ладони запотели, и Есенин всеми силами старался отбиваться ими от того кошмара, что стучал в голове, но руки соскальзывали, Ваня лишь падал, замирая на коленях перед направленными к голове ружьями. Комок в горле пережимался ремнями ужаса, хотелось перерезать их к чертям, сбежать, спрятаться, поверить, что есть в мире хоть что-то хорошее…
«Четвертая ночь. Все снова повторяется», — пронеслось единственное здравое в голове парня. Тот закрыл уши подушкой, уткнулся лицом в матрас, прогоняя в голове лишь легкие слова, что все хорошо, что рядом друзья. Минуты тянулись годами, а воздуха не хватало, Ване казалось, что он слышит шорохи, пока с него кто-то не сорвал подушку. Облегчение настало на мгновение — это Булгаков.
— Вань, что случилось? — прошептал он, стараясь не разбудить Чехова. — Слышу, ты сопишь громко. Ваня, ты плачешь? — обеспокоенно бормотал Саша.