Глава 1
Одно неверное движение — и я мёртв. Она знает это так же хорошо, как и я. Эта тварь чует окружение, привыкла к ночи и к шорохам, которые для меня — предупреждение. Здесь, в чаще, на узкой полянке между старых сосен, я кажусь лёгкой мишенью, но я не держусь за жизнь — точнее, не за ту жизнь, о которой думают люди. Мне легче быть трезвым, когда смерть — возможный исход каждой секунды; она вычищает страх, оставляет сухую машину реакций.
Я стою в полутени, спина чуть согнута, корпус снова и снова ищет центр тяжести. Ветер несёт запах гнили и влажной земли, где-то в кронах шуршат крылья; каждый звук здесь — сигнал. Тварь двигается как тень: без шагов, только лёгкие сдвиги воздуха, едва ощутимые. Глаз не видит — глаз привык к обману ночи. Нутром, по вибрациям в позвоночнике, по тонким колебаниям волос на запястье, я улавливаю её приближение.
Хлыст — длинный, тяжёлый, с плетёным стальным сердечником. Он лежит в моей руке как продолжение предплечья. Я не смотрю, я ощущаю. Одна короткая дуга — и щель в её защите раскрывается. Рука взмахивает плавно, будто я рисую линию в воздухе; звук — резкий, как лезвие, — рвёт тишину: свист, удар. Хлыст свистит и хвостом цепляет ногу. Она теряет равновесие, падает.
Падение — короткое, со скрипом сухой травы и шлепком по мягкой земле. Я слышу, как воздух выходит у неё из лёгких; её дыхание — быстрый, колючий ритм, не похожий ни на человеческий, ни на звериный. Главное — её тело на земле: вялое движение, попытка подняться; в этой паузе её глаза ловят луну, и я вижу в них не страх, а нечто другое, трудноопределимое. Тень сомнения проскальзывает внутри меня, но медлить нельзя.
Второй рукой я уже достаю волчатку — кожаную нагайку с грузом на конце. В ладони она становится тяжёлой, готовой к разрушению. Я делаю широкий замах через плечо, корпус поворачивается, нога уходит назад — всё это одно движение, без суеты. Когда груз входит в цель, звук ударяющего металла — как глухой гонг. Её плечо проваливается, голова откидывается назад от силы удара, и по лесу разлетается длинный, низкий стон — не просто крик, а звук, в котором смешались боль и что-то тёмное, древнее.
И в этот момент что-то в моей груди сомкнулось. Волнение, казавшееся вдруг взявшимся ниоткуда. Существо — похожее на женщину, — лежащее у моих ног в растрёпанном платье, будто ждёт наказания; её взгляд пугает меня знакомостью, такой, что хочется отвернуться, закрыть глаза и бежать, забыть всё своё прошлое. Этот взгляд выворачивает душу наизнанку.
Я никогда не испытывал удовольствия от охоты. Я фиксирую факт: удар попал в цель, цель ослабла. Дальше — снести голову, и дело сделано. Это не охота ради охоты — это необходимость. Передо мной — не человек и не зверь, а нечто, что вырвалось из порядка. Моя задача — вернуть её туда, где её место. Так было всегда… до этого момента.
Двенадцать лет я охотился на вампиров; более пятидесяти этих мерзких сознаний я отправил на тот свет, если, конечно, он для них предусмотрен. Я не вижу в них ничего божественного. Создание Сатаны, исчадие Ада на земле. Я всегда знал, что делаю и ради чего борюсь. После того как вампир убил мою жену и ребёнка тринадцать лет назад, у меня не осталось смысла, кроме как восстановить порядок, в котором люди могли бы жить без страха. Мой смысл был прост: делать землю чуть более похожей на рай, который не где-то вдалеке, а то, что можно создать здесь, своими руками.
Но за последние два столетия эти существа расплодились так, что мир всё чаще стал походить на ад, где каждый день тебя может настичь кара. Я знал страдания людей как никто другой: служил Богу в приходе святого Иоанна. Я отпевал тех, кто падал от жажды этой бесовщины, день за днём мучаясь вопросом: что я ещё могу сделать для тех, кого смерть лишила самых любимых? Каждый день я испытывал вину, думая, что могу сделать что-то большее, чем утешать и говорить, что всё — воля Божья. Когда на руках у меня лежали тела моей жены и дочери, я понял: раз это воля Бога, то и моя ярость — тоже часть воли. Я решил действовать. Мне нечего было терять. Так родилась моя молитва и мой ориентир — посвятить себя истреблению вампиров. Больше я не жил ни для чего иного. День за днём — охота.
Но эта вампирша… что-то в ней явно потеряно: чувство времени, реальности. Всё её естество теперь говорило не о панике, а о странной покорности, почти эйфории. Губы дрогнули в улыбке; свободная нога согнулась в колене, и платье приподнялось так, что ткань оголила бедро. Я поймал себя на мысли, что это выглядит развратно, и волна противоречивых ощущений пробежала по телу. Меня охватил ужас: ощущение, что она готова принять всё, что я сейчас дам; это подстегивало меня, выводило из хладнокровия.