— Святой отец? — прозвучал детски, как ожидание чуда.
— Да, дочь моя, — сказал я, и в этой фразе вдруг обнаружил новую ноту: я не только пастырь для общины; я стал причастником её судьбы, и это пугало.
— Тот поцелуй — тоже грех? — спросила она, и вопрос упал, как стекло, между нами.
Я ответил, стараясь быть тверд:
— Если и грех, то я согрешил с тобой. Но нет ничего греховного там, где ты делаешь что-то из любви, добрых помыслов и чувств, не желая никому зла и не ограничивая свободу воли. Все чувства и желания тоже даны нам Богом.
Она сняла капюшон. Свет от лампад пригласил на её лицо линии, которые я теперь видел отчётливо; глаза её встретились с моими, и я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. Если бы не решётка конфессии между нами, подумал я, я, возможно, и не удержался бы снова — настолько она была красива. Я смотрел на неё откровенно, любуясь, и тут же смутился. Она заметила это, и тоже отвернулась.
— Прошу просить меня ещё об одном грехе, который я совершу сегодня, — сказала она тихо. Я напрягся, слушая; слова ложились на меня тяжёлым грузом.
— Я не могу отказаться от желания покинуть этот мир, — призналась она.
— Я наблюдала за вами уже больше полугода и знаю, что сейчас сюда придут охотники. Я в церкви, я — вампир. Я не хотела этого делать в надежде, что вы оборвете мою жизнь тогда. Но этого не произошло. Мне очень жаль.
Сердце моё сдалось от простоты её признания — не мольбы о прощении, а просьбы об окончании. Я не знал, что сказать. Если бы я верил, что Бог заберёт её как обычную смертную, я сделал бы всё, чтобы отговорить ее. Но у неё такого шанса не было.
Но внутри меня что-то отказывалось дать ей смерть — не потому, что я был свят, а потому что моё сердце просто не могло этого принять. Обнять, защитить, утешить — да. Отнять жизнь — нет.
Я ещё не успел ничего ответить, как послышались шаги и голоса: охотники приближались. Я вскочил, но она уже двинулась к выходу, быстрее меня. Она стояла в проходе между скамьями, решительная, словно принявшая приговор. Я бросился к снаряжению в пару шагов, схватил хлыст, и, как раньше, одной точной дугой сбил её с ног. Она издала крик — резкий, короткий; инстинкт подсказывал мне: лиши её возможности кричать, чтобы нас не услышали. Я подтянул её к себе, пытаясь защитить, хотя в этом движении было столько паники, что я едва понимал себя.
— Отпусти! — толкнула она меня, и оказалось, что у неё силы намного больше, чем я ожидал. Она не была беспомощна; в её сопротивлении была воля, не просто животная ярость. Я замер, потому что ощутил на лезвии этого момента край: между спасением и подчинением — тонкая грань, и я уже стоял на ней.
Глава 8
Слишком опасно, время идет на секунды.
Время здесь текло по-особенному — каждый звук набирал вес, каждая секунда отрезала варианты действий. Я хватаю её за ногу, освобождая хлыст, и замахиваюсь — удар; ещё один стон раздаётся в тишине зала. Лада́н и пыль, воздух плотный от воска, вдруг становятся свидетелями жестокого и безумного ритма: удар — стон — пауза.
— Смирно, — шепчу ей на ухо уже навалившись на неё всем весом.
Мой шёпот почти тонет в собственном адреналине; я не произношу это приказом расправы, я говорю это как врата — чтобы она не вырвалась к дверям, где уже слышны приближающиеся шаги. Разворачиваю её лицом к себе, и краем глаза вдалеке вижу тени — чужие силуэты в просторном нефе. Её глаза широко распахнуты, растерянные, как у человека, которому внезапно осветили лицо факелом.
Хватаю грубо за волосы, понимая, что кроме грубой силы её ничем не присмирить. Я это чувствую. Не знаю почему так.
Жест суров и лишён нежности — он выполняет функцию: остановить, задержать, защитить от более страшного конца. Мне противно собственное действие, но рассудок подсказывает: иначе она выйдет на свет и будет убита на месте.
Грубо касаюсь её губ, ловлю взгляд ещё более растерянный, встаю, и мертвой хваткой поднимаю за волосы на колени, накидываю её капюшон.
Это не поцелуй, не ласка — это хватка, короткое прикосновение, призванное заглушить звук и вернуть ей фокус: чтобы она услышала меня. Я кладу ладонь на её подбородок и заставляю лицо смотреть в мою сторону — не для того, чтобы притянуть, а чтобы закрепить удержание.
Моё лицо напротив.
Я вижу, что она уже сделала свой выбор. Это знание скребёт нутро.
— Я запрещаю тебе умирать. Если кто и убьёт тебя, то я. Сиди смирно.
Слова выпадают тяжко, как приговор и как клятва одновременно. Я произношу их и словно ставлю печать между ней и мной. Это обещание и угроза: я приму на себя тот удар, который должны нанести другие. Но в глубине души понимаю — обещать легко, исполнять — мучительно дорого.