Только я успеваю встать, как вижу первых зашедших в зал. Они видят, как я стою возле нижней части алтаря и передо мной фигура в молитвенной позе на коленях.
Взгляды скользят по помещению; в хоре голосов появляется вопрос, робкий и настороженный.
— Райнар, всё в порядке? Мы слышали шум, — подойдя на расстояние пятнадцати метров, спросил меня Аарон, один из членов ордена охотников.
Он звучит ровно, но есть в нём подозрение, и я знаю: если он заподозрит — конец для неё будет немедленным.
— Да, — я понимаю, что нельзя допустить замешательства, — я вёл исповедь и эта душа требует того, чтобы провести с ней обряд. Отправляйтесь без меня. Я сегодня не приду.
Я произношу эти слова как щит; внутри них же — и ложь, и правда. Они замялись на пару секунд, в их лицах мелькнула растерянность, но никто не стал взыскивать: в храме живёт правило — не мешать исповеди. Они сохраняют молчание и уходят в подвал, оставляя нас с её фигурой и тенью свечей.
Её имя — Элиана, — произнёс я про себя, смотря на фигуру, стоящую передо мной на коленях, смиренно, что даже удивительно.
Имя проникает внутрь, откатывается эхом по нутру.Наверное, её ошарашило моё поведение. И не могу сказать, что мне не понравилось её приструнять.
Я постарался отогнать от себя эти мысли, не давая разыграться моей фантазии.
Стараюсь мысленно отступать от запретного.
Но из всего произошедшего я понял, что почему-то не могу дать ей умереть.
Это знание — тяжёлое, глухое. Понимание того, что моя рука, моя воля, моя вера теперь связаны с её судьбой. Она не отвратительна мне и не противна, а наоборот вызывает волнение, беспокойство. Мне хочется её защитить.
Я вступил уже на эту дорожку, не убив её там в лесу. Я сделал выбор тогда, и теперь этот выбор выглядит не как доблесть, а как цепь, что тянет меня в глубь.
И сейчас, подставляя себя под удар, скрывая её здесь, в храме божьем от верной смерти от рук охотников.
Сам храм стал укрытием, но и ареной для решения: кем я стану для этой женщины?
Теперь мне нужно было понять её и научиться управлять её мотивами.
Я знаю, что умение прочесть человека — мой дар и проклятье одновременно. Надо не судить, а слышать, чтобы найти ключ.
Я умел находить подход к каждому страждущему. Будь то мужчина, переступивший закон. Женщина-блудница, не хранящая верность своему мужу. Отец, оставляющий своё дитя на погибель. Я знал, когда они приходили ко мне на исповедь и за советом, что у каждого была причина поступать так или иначе.
В этих словах — моя вера: я брался не за меч, а за слово, и находил ключ к душе.
Понимая причину, можно было подобрать ключики к тому, чтобы облегчить участь каждой души, направить так, чтобы у них хватило сил что-то исправить, посмотреть на жизнь по-другому. Исключений не было.
Это аксиома моей прежней жизни. Но сейчас передо мной не просто грешница — передо мной существо, которое уже само поставило крест на себе.
Я проникся к ней, когда она хоть и кратко рассказала свою историю.
Искра сострадания — потому что исповедь сделала её человечной в моих глазах.
Я хотел бы узнать больше.
Жажда знания смешалась с желанием увидеть её цельность; я знал, что за её словами скрыто ещё больше ран.
Ещё абсолютно не понятна одна вещь. То, что ей либо нравится, когда над ней проявляют власть. Либо она боится чего-то, поэтому притихла. Хотя чего может бояться существо, пришедшее за смертью и так бесстрашно готовое её принять?
Мысль о том, что это может ей нравится и в моей власти дать ей это с одной стороны приятно обожгла, но где-то в глубинах моего сознания это коробило меня.
Стыд и отвращение к самому себе — естественная реакция. Я же пастырь; любые наслаждения чужой болью меня отталкивали раньше.
Я понимал, что ничего здорового нет в том, чтобы наслаждаться чужой болью или своей.
Именно поэтому я отталкиваю любую фантазию, которая бы сделала из неё развлечение для моих потаенных желаний.
Хотя я признавал, что телесные наказания могли как вогнать человека в страх, так и даровать «освобождение». Ведь когда ты пропускаешь эту боль через себя, не сжимаясь, принимая свою смертность, то это может вызвать чувство эйфории.
Это не оправдание и не инструкция, а наблюдение: некоторые ищут через боль искупление, и в этом — опасный обман.