Но по крайней мере сейчас она сидела тихо.
Тишина — временный приют.
Глава 9
Я опустился перед ней на колени, так чтобы сровняться с ней и заглянуть в глаза.
Подобный жест — жест священника, но теперь одновременно жест человека, что ищет понимания.
Блаженные, почти отрешённые глаза. Её губы были соблазнительно приоткрыты…опять я думаю не о том, о чем следовало.
Я ловлю себя на мысли, которая снова дрейфует в запретном направлении; прежде чем она разверзнётся — я отталкиваю её. Это внутренняя борьба.
— Теперь ты убьёшь меня? — произнесла она, и в её голосе читались надежда и принятие.
Вопрос короткий и одновременно смертельно важный: просит ли она разрешения уйти, или ища ответ ждёт, что кто-то запретит ей это.
Я положил свою руку ей на лицо — если что, я смогу попытаться удержать её, если она воспрянет моим очередным отказом.
Прикосновение было осторожным, не властным; я проверял её теплоту и живость. Это не проявление желания — это приготовление к спасению.
И то, что произошло в следующую секунду пронзило меня до глубины души.
Тот момент, в котором внешний мир отступает и остаётся только двое — и в нём что-то ломается.
Я ощутил трепет, как если бы передо мной сидел сам ангел.
В её уязвимости было что-то небесное и страшное одновременно.
Она прильнула к моей руке, полностью расслабленная, глаза её были прикрыты, но я видел, как на её веках блестят слёзы.
Это движение — неожиданное, доверительное. Она как будто готова к смерти.
Она коснулась моей ладони своей, прижимаясь ещё плотнее. Моё сердце наполнялось каким-то благоговением перед этой женщиной.
И одномоментно я почувствовал нестерпимую боль, как будто чувствуя и разделяя её. Что же ей пришлось прожить, через что пройти, чтобы добровольно искать смерти?
Сострадание превращается в сток боли, потому что я понимаю масштаб утрат, которые сделали её такой.
Я — тот, кто безжалостно десятилетие лишал подобных ей жизни.
Сейчас я сижу перед ней абсолютно беспомощный, готовый сдаться этой женщине.
Бессилие — новое и жуткое ощущение для меня, привыкшего держать меч и слово.
Мои пальцы немного сжались, плотнее ощущая прохладу её кожи.
Я решил: в случае чего мне нужно её обездвижить и лишить возможности издавать громкие звуки.
Решение продиктовано холодной логикой: если охотники войдут — её голос выдаст нас, её бегство — смерть. Я не хочу, чтобы это случилось. Я не хочу быть палачом. Я хочу быть тем, кто спасёт, даже если для этого потребуется жёсткость.
— Я дам тебе того, чего ты хочешь, — сказал я, приближаясь ближе и касаясь её губ. Она ответила послушно на поцелуй, но за её спиной я оторвал кусок рукава от своей рубашки, обнимая её крепче. Она, казалось, ничего не замечала. Поцелуй углублялся. Лишь на миг я поймал себя на мысли о том, чем я вообще занимаюсь в церкви. Но на то сейчас были причины.
Обнимая её крепче, я использовал мгновение её растерянности: она казалась рассеянной, словно только что вернулась из сна.
Хватая рукой конец хлыста, я завожу его за её спину, отводя туда и её руки. Пользуясь замешательством, я связываю их и чувствую, как она дергается. В этот момент очень быстро тканью сдавливаю её рот и обвязываю так, чтобы она не могла кричать.
Это жест вынужденный — чтобы заглушить звук и не выдать нас охотникам.
Она отталкивается ногами и делает движение назад, я теряю на секунду её из рук, но реагирую быстрее, хватаю ногу так, что она со стуком падает на пол.
Даже зная, что она не человек моё сердце сжимается.
Осталось перевязать ей ноги. Я сжимаю, перевязываю, так что она оказывается полностью обездвижена, но понимаю, что это не совсем надёжно.
И мне срочно нужно увести её отсюда. Беру её на руки и не нахожу другого варианта, как отнести её к себе домой.
Я жил недалеко от часовни, у самого леса. Место здесь было глухое и поблизости никого не было. Не выпуская её из рук, я отправился в комнату, где можно было найти верёвку, чтобы обвязать её плотно, без риска, что она сможет освободиться.
Я знал: ночью легче скрыться, легче спрятать следы, но и легче потерять контроль.
Глава 10
Элиана
Он нёс меня на руках, и я в первый раз за шестьсот лет чувствовала себя настолько слабой и беспомощной. Шесть веков — невероятный срок, за который стираются лица, запахи, смысл слов и даже страх. За шестьсот лет я привыкла к боли, к одиночеству, к вечному холоду, ставшему частью моей крови. Но сейчас, прижатая к груди живого мужчины, ощущая биение его сердца, я будто вновь становилась человеком — с телом, с болью, со страхом, со стыдом.