Этот мужчина как-то по-особенному странно на меня влиял, словно нарушал внутренние законы, по которым я существовала веками. Наверное, я испытывала что-то подобное, когда была ещё человеком. Но это чувство — такое забытое и зыбкое — едва дотронешься, оно уже исчезает, ускользает, словно дым между пальцев. Я ощущала его сильные руки, то, как он держал меня, и мне одновременно хотелось вырваться, закончить задуманное, исполнить наконец своё решение — уйти. Но в то же мгновение хотелось и сдаться, подчиниться, остаться в его объятиях, где было тепло, и где впервые за сотни лет не хотелось сдерживаться.
И это состояние было уязвимым, слабым, почти человеческим.
Мне было страшно касаться такой себя, поэтому я выныривала в чувство злости и пыталась дать отпор, сопротивляясь.
Я искала смерти не просто так. За все шестьсот лет я не прожила ни одного дня без мучения или сожаления от того, какой стала. Мне казалось, что каждая ночь, прожитая мной, была украдена у кого-то другого, и их боль теперь течёт по моим венам вместо крови.
Мне было двадцать, когда мой названный старший брат, муж моей сестры, Михаэль, заболел смертельной болезнью.
Я была втайне влюблена в него, но он уже был мужем моей сестры.
Ещё маленькой девочкой я любила приходить к нему в мастерскую — там всегда пахло глиной, огнём, свежестью земли. Я садилась к нему на колени и со старанием повторяла движения, лепя грубые, неуклюжие фигурки. Его руки направляли мои, и я чувствовала себя в безопасности. Может быть, потому, что мой отец к тому времени уже умер, а мать была стара и больна. Я была поздним ребёнком и мне так не хватало заботы.
Я всегда относилась к нему с теплом. Он помогал мне и моей матери, заботился о моей сестре и о своих детях. Его присутствие наполняло дом светом, и даже самые трудные дни становились легче, если он просто входил в комнату.
Потом меня отправили учиться врачеванию, когда мне было пятнадцать. Это было счастьем — меня выбрали из десятков девушек, чтобы обучать ремеслу исцеления. Я училась с усердием, с надеждой, что однажды смогу приносить пользу.
В девятнадцать я вернулась в свой родной город, чтобы пойти практиковаться в местный госпиталь. Тогда я и посмотрела на него по-другому.
Он стал зрелым мужчиной, в его взгляде появилось что-то новое — тяжесть забот и усталости. Но мне казалось, что за этой усталостью всё ещё живёт тот свет, который я любила в детстве.
Я всякий раз испытывала волнение, когда находилась с ним. Мне по-особенному приятны были его похвала и внимание.
Я начала замечать, как ревностно отношусь к тому, когда он ласков с моей сестрой, хотя они муж и жена. Это чувство, словно горячий нож, резало моё сердце.
Я начала сильно возбуждаться, фантазируя о близости с ним. И каждый раз этому сопутствовала вина.
Как я могла так подло поступить с ними, предавая их обоих — тех, кто дал мне заботу, любовь и тепло?
Позже я уже привыкла жить с этими чувствами и с мыслью, что рано или поздно мне придётся пойти своей дорогой, выйти замуж. Я начала снимать на заработанные деньги маленькую комнату, где ночи были холодными, но честными. Работала с утра до вечера, исцеляя, перевязывая, слушая стоны и молитвы больных.
Сестра настаивала на помощи мне, но я не могла принять — зная, что это опять забота Михаэля.
Прошёл год, и в наш город пришла эпидемия.
Я стойко держалась, ухаживая за больными, впервые в жизни теряя на своих руках людей, которые умирали, глядя мне в глаза.
На меня навалился такой стресс, что я перестала различать день и ночь. Последней точкой стало то, когда моя сестра пришла в госпиталь и сообщила, что Михаэль болен.
Мир рухнул в один миг.
Я знала, что болезнь смертельна. Выживал один из ста, и то считалось чудом.
У нас не было средств и способов, лекарств, которые могли бы спасти.
Я помню, как он каждый день становился хуже и хуже. Просил прощения у сестры и детей. Как он стойко держался, не желая показывать слабость. Но болезнь брала своё.
Моё сердце обливалось кровью каждый раз, когда я думала, что его жизнь может оборваться в любую минуту. Я видела, как он винит себя за то, что стал обузой, что нам приходится дежурить у его кровати. Вечно сильный, умеющий справляться с любой трудностью, теперь немощный, зависимый. Наверное, ему было мучительно стыдно.
Я молилась у его постели, когда он спал, и просила Бога не забирать его у меня.
Обещала, что перестану любить его, что больше не допущу этих грешных мыслей о нём, не буду фантазировать, не буду представлять, как он смотрит на меня.
Только бы он был жив.
Я просила забрать меня.
Ведь от него зависело так много жизней — жизней его семьи, его учеников, его детей.
А я жила одна, и от моего ухода уж точно никто не пострадал бы.