Я искусно научилась манипулировать мужчинами.
Они сами говорили, что готовы на всё, что будут ждать меня, что я — их судьба.
Это могло длиться десятилетиями.
Отравленные ядом, лишённые воли и разума.
Жившие лишь надеждой на то, что я когда-то выберу их.
Для всех этих мужчин я создавала иллюзию своего образа — того, какой они видели идеальную женщину.
Я заставляла их верить, что у нас есть интимная связь, показывая им самые изощрённые картины того, как они обладают моим телом.
Они верили в то, чего сами хотели.
А я пользовалась этим.
И иногда, в минуты редкой слабости, я спрашивала себя — кто же из нас чудовище: я, высасывающая жизнь, или они, жадно желающие быть обманутыми?
Глава 13
Проходили столетия, и мне это всё осточертело.
Каждый новый рассвет приносил не обновление, а усталость, вязкую и безысходную, словно сама вечность легла мне на плечи тяжёлым саваном. Михаэль был где-то далеко, расширяя своё влияние, но иногда выходил со мной на связь. Эти редкие мгновения общения напоминали, что я ещё способна чувствовать — пусть и боль, а не радость.
Примерно около ста лет назад я перебралась сюда.
Город экзорцистов — так его называли в вампирских кругах. Даже произнося это имя, многие понижали голос, будто сам воздух здесь был насыщен благословением, выжигавшим тьму. В последние двести лет жить стало действительно тяжело: вампиры распространялись, как эпидемия. Никто не контролировал, кто и сколько обращает людей на свою сторону. Одни делали это из прихоти, другие — из одиночества, третьи — чтобы расширить свою власть.
Мир трещал от переполненности ночными созданиями. Всё больше оставалось людей, которым больше нечего было терять и было за что мстить. Тогда люди сплотились, всё глубже постигая наши слабости, научившись уничтожать нас — хладнокровно, системно, с огнём веры в руках.
Я не испытывала к ним ненависти. Я вообще старалась быть нейтральна.
Да, практически все люди видели в нас машины для убийств, тварей, вышедших из-под контроля. Но я всегда считала, что истинное зло живёт не в крови, а в выборе. Просто некоторые из нас были настолько отброшены на самое дно, без капли человечности, а другие не могли управлять своей жаждой — и тогда кроме как чудовищами их нельзя было назвать.
В последние годы вампирам действительно приходилось туго.
Нас загоняли, выслеживали, выжигали имена и следы. Но это были не мои проблемы. Я давно ушла в тень, в свою добровольную изоляцию. Именно тогда я всерьёз задумалась о смерти.
И пусть я прожила так долго, ловила себя на том, что умирать всё равно было страшно.
Раньше я думала, что впереди что-то есть — нечто светлое, утешающее. Первые четыре столетия я наблюдала за детьми, внуками, правнуками своей сестры, считая своим долгом заботиться о них издалека. Невидимая хранительница, которая не имеет права быть рядом. Но теперь я потеряла и это. Все мои линии оборвались, кровь, род, память — исчезли.
Михаэль больше не вызывал у меня тех самых чувств.
Моя юношеская влюблённость прошла, а он так и не узнал об этом. Мы были связаны чем-то древним, но это не было любовью. Скорее — воспоминанием о том, что когда-то мы могли любить.
Вспоминая Даниэля, я также осознавала, что не испытывала к нему особой страсти.
С ним было хорошо, спокойно — не более. Его присутствие давало иллюзию тепла, как лампа в холодной комнате. Но я не согревалась.
Существование стало серым и бессмысленным.
Дни тянулись, как прозрачная пыль, и даже ночи больше не приносили утешения. Тогда я стала наблюдать за охотниками. Не из любопытства, нет — скорее из желания понять, кому я оставлю свою жизнь. Я изучала их действия, поведение, дыхание перед выстрелом, способ молитвы. Я готовилась умереть.
За одним из них я наблюдала чаще других.
Высокий, брюнет, с напряжёнными плечами и взглядом, который не знал страха. Совсем было непонятно, что он делает среди охотников. В нём было слишком много света, слишком много сострадания для того, кто несёт смерть. Мне почему-то стала интересна его история — что привело его к такой жизни.
Потом я поняла, что он был одновременно и священником, иногда ведя службу.
Когда он стоял у алтаря, его голос наполнял храм так, будто сам Бог внимал ему, а не наоборот. Люди относились к нему с особым благоговением, с теплом. Его уважали, в нём видели чистоту.
Именно тогда во мне родилось что-то тёплое, забытое, почти болезненное.
Как будто в груди зажёгся крохотный уголь — память о душе. Мне хотелось верить, что этими руками, если он осенит меня крестом, я получу долгожданное прощение за всё, что меня гнетёт.