Холодный расчёт в тот момент исчез — я осознавал это с опасной остротой, и меня это пугало. Она сталкивала меня с тенями прошлого — ворохом забытых чувств, которых я долгие годы старался не касаться.
— Давай же, — слишком дерзко, игриво произнесла она, — ударь ещё, закончи с этим.
Эти слова вернули меня туда, в церковный причт, где десятки людей с измождёнными телами застывали в истязаниях, молясь и находя в этом странное облегчение. И отец — пастор — был среди тех, кто «отпускал» их грехи. До восьми лет я восхищался им, наблюдая, как прихожане благодарят его, как сияют лица в церкви. Но в один день образ мира рухнул.
Родители отправляли меня к тётке, но в тот раз я остался дома. Мама с отцом строго сказали: оставайся и никуда не выходи, тем более не ходи в церковь. Но от скуки, перечитав все книги и доделав дела, я всё же тайком пробрался в храм. Я часто прятался в углу под скамьями, и мне там было спокойно. Но в тот день, когда я подошёл к нефу, я услышал стоны и крики. Меня охватил ужас; я побежал посмотреть, и увиденное погрузило меня в шок.
Мужчины и женщины лежали на полу почти раздетые; раз за разом их били плетью. Я думал, что их убивают, и хотел кричать, звать отца, просить помочь, сказать, что это неправильно. Но затем я заметил среди «наказующих» моего отца. Я спрятался; сердце било так громко, что казалось, уши лопнут. Как мой отец мог это делать? Хочу ему верить — а он там, поднимает руку на людей. Мой оплот рухнул. К кому просить защиты теперь?
Я начал неистово молиться, прося Бога, чтобы всё закончилось, чтобы отец снова стал добрым и улыбающимся. Крики стихали, и я боялся встретиться со смертью лицом к лицу. Я выглянул в щель — и то, что увидел, поразило меня ещё сильнее: блаженные лица, будто люди были счастливы; тела, изуродованные красными полосами; они стояли на коленях и целовали руки моего отца, благодарили его за спасение и искупление. Тогда я ещё не понимал, что происходит. Я был напуган и вернулся домой раньше родителей.
Глава 2
Наверное, тогда я чётко понял, что боялся своего отца. Эта мысль пронзила меня внезапно, как холодный ветер в спину. В целом он был мягким и заботливым, отзывчивым, и мы часто проводили с ним время вдвоём. Его голос, низкий и спокойный, всегда казался мне безопасным, как тихий гул церковного органа, который можно слушать, не вникая в смысл. Но были чётко обозначенные границы, за которые заходить было нельзя. Они стояли между нами, невидимые, но ощутимые, как холодная стена. Эти границы касались принципов, религии, мнений — тех вещей, в которых не позволено было сомневаться.
И если до того случая я думал, что это естественно, то потом начал много сравнивать и смотреть, как живут другие, чем руководствуются и чему следуют. Я ловил на лицах чужих отцов мягкость, которую не знал у себя дома, и завидовал, не понимая чему. Я начал много читать в поисках того, что же тогда произошло в церкви. Спросить у меня было не у кого. Любые взрослые или их дети могли стать бомбой замедленного действия — только и жди, когда отец узнает о том, чем я интересовался.
В следующий раз я пошёл в церковь намеренно, в это же время, зная, что там будет происходить. Мне было двенадцать, прошло четыре года. Всё это время я носил в себе жгучее желание понять, что я видел тогда, и почему лица людей, истязавших себя, были полны какой-то странной благодати. Я перечитал все религиозные писания и нашёл скудную информацию о том, как и где использовались телесные наказания. В Ветхом Завете существовало законодательство, которое допускало суровые телесные наказания, такие как бичевание и членовредительство.
В контексте воспитания детей я особенно запомнил строки, которые отец часто повторял: «Кто щадит розгу — тот ненавидит сына своего». Эти слова звенели в голове, как удар хлыста по коже.
Наказание как проявление любви: Библия утверждает, что любящие родители «прилежно наказывают» детей. Отказ от наказания рассматривается как нелюбовь, которая может привести к гибели ребёнка. Я перечитывал это десятки раз, пытаясь убедить себя, что отец был прав, что боль действительно может быть формой любви. Но каждый раз где-то внутри меня что-то сжималось и противилось, не соглашалось, даже когда разум подчинялся.
В общем, мне всё ещё оставались непонятны мотивы всех людей, которые участвовали в этом событии. Почему они улыбались сквозь кровь? Почему молились, когда плети рвали их кожу? Почему никто не сопротивлялся?