Глава 15
Все дни после этого я приводила себя в чувства.
Я словно блуждала в собственных тенях — никуда не ходила, не питалась, просто существовала, вслушиваясь в себя и в то, что теперь звенело внутри, как разбитое стекло.
Во мне что-то поломалось, то, на что я решалась сотни лет, сейчас разбивалось в дребезги, стоило мне только вспомнить прикосновение его губ, его объятие и то утешение, что я чувствовала в них.
Каждый раз, когда перед глазами вставала его фигура, руки, его тихое дыхание у моего виска, я будто чувствовала, как по венам проходит ток — не кровь, а память, пульсирующая болью и невыносимым желанием.
Мне нужно было отдышаться, собраться и попробовать ещё раз, пока во мне осталась хоть капля решимости.
Решимости умереть, наконец закончить этот нескончаемый круг бессмертия, который давно стал проклятием.
Я знала, когда и куда нужно прийти, чтобы у меня не осталось ни единого шанса.
И в этом было странное облегчение — обречённость как форма покоя.
Чтобы заявиться в церковь, вампиру нужно либо сойти с ума, либо желать быть убитым.
А, может быть, и то, и другое сразу.
В церковь, где нашла своё пристанище гильдия охотников, и сегодня у них еженедельное собрание.
Представ перед всеми ними, я точно не останусь в живых.
Это был верный способ уйти без сомнений и без права на побег.
Когда я зашла внутрь, там всё ещё шла исповедь.
Воздух был пропитан воском, молитвами и человеческими надеждами.
Я села в самый конец зала, стараясь не шуметь.
Наблюдала, как один за одним люди заходили и исповедовались священнику.
Вероятно, говоря о том, что они считают грешным, и за что себя винят.
Наверное, такова природа души — всегда стремиться быть услышанной.
Хоть человеком, хоть вампиром — я тоже себя винила в чём-то.
И сознаться в этом, найти поддержку и принятие — это действительно освобождает.
Я смотрела на тех, кто кланялся у исповедальни, на то, как руки дрожат у старика, как молодая женщина не решается поднять глаза.
И вдруг поняла, что их грехи — ничто по сравнению с тем, что я ношу в себе.
Перед смертью, как и перед Богом, нельзя быть наполовину честной.
Перед тем, как туда зашла последняя женщина, шторка открылась, и из неё своим взглядом окинул пространство он.
Тот самый охотник.
Какая ирония…
Мир словно сошёлся в одну точку — между его глазами и моим сердцем.
Хоть я никогда этого не делала, но решила, что отпущение грехов моих может послужить мне.
Может, тогда моя душа упокоится и найдёт путь в лучшие миры.
Ведь эта жизнь была соткана из страданий, скроена из чужих забранных надежд и моих сожалений.
Я говорила честно, как есть.
И с каждым словом становилось легче, будто я сбрасывала с себя невидимые цепи.
Он слушал, и казалось, что слышал.
В его голосе не было осуждения.
Он не осуждал, не гнал меня, не порочил.
Это освобождало, давая место внутри ощущению какой-то правильности.
Мне хотелось рыдать и смеяться одновременно.
— Тот поцелуй — тоже грех? — вопрос вырвался вперёд осознания.
Меня волновало это.
Меня волновал он.
И, может быть, именно поэтому я пришла сюда не только умирать, но и — понять.
— Если и грех, то я согрешил с тобой, — сказал он.
Я знаю, что сейчас он не священник.
В этом голосе, в интонации, в слишком знойном, трепещущем дыхании я слышу больше, чем там должно быть.
Я не удержалась — скинула капюшон.
Он уже смотрит на меня.
И я тону.
Как жаль, что мы по разные стороны жизни.
И даже сейчас между нами преграда.
Его взгляд — взволнованный, мой — не менее.
Слишком долго и откровенно.
Он смущается, наверное, вспоминая о своей службе, и отводит взгляд.
Я тоже больше не буду искать его.
Слышу шум. Пора.
Вступаю, направляюсь к выходу, успеваю пройти между скамей, как чувствую, что теряю равновесие.
Я и забыла о его быстрой реакции и том, что он охотник.
Хочу сделать рывок ногой, но чувствую, как спину пронзает боль.
Если бы я была человеком, я бы взвыла, но мой крик — больше удивление.
И всё же я чувствую этот разливающийся жар, он наваливается на меня сзади, резко разворачивает и целует.
Этого хватает, чтобы я растеряла последнюю надежду отпустить его.
Я таю, забывая на секунду обо всём.
Ещё движение — тянет грубо за волосы и ставит на колени.
— Я запрещаю тебе умирать. Если кто и убьёт тебя, то я.
Сиди смирно.
И моё тело всё трепещет, подчиняясь его власти.
Моё тело разомлело, и я хочу ещё — его голоса, его приказа, своего подчинения ему.
Я чувствую, как горит моё лоно, огнём от его взгляда, грозного, господствующего.
Я выдыхаю — это больше похоже на стон от предвкушения.
Вокруг что-то происходит, кто-то что-то говорит.
А я вижу только его — возвышающегося передо мной на фоне церковного свода.
И кажется, что сам Бог стоит передо мной и ведает мне волю свою.
И страшно, что я готова принять всё от этого мужчины.
Страшно сдаться.
Страшно довериться.